25.
— Кое-что случилось, Кать! Можно я заночую у тебя? Мне нельзя домой, я не смогу спокойно прореветься при матери, прошу!
— Конечно можно!
Обожающе разглядываю её милый образ: светлые волосы, размётанные поверх лиловой курточки. Сияющие лазурью бесконечно грустные глаза. Такая родная и близкая.
А я… моё лицо, мои руки, ноги, тело… всё горит от недавнего соприкосновения с ним. Но она этого не видит. Доверчиво идет за мной в подъезд, пока я трясусь от содеянного.
Уже в лифте начинает:
— У него кто-то появился!
— С чего ты взяла?
— С того, что он прогнал меня! Раньше, когда я приходила, он всегда впускал, даже если был занят, зол или болел. А сегодня выставил за дверь! Может, он и не любил меня, но ему нравилось бывать со мной, понимаешь? Он… желал меня. А я его, — её голос начинает дрожать от подступающих слез, — А сегодня… это было ни на что не похоже. Словно что-то очень сильно изменилось, и он хотел, но не мог согласиться. Как если бы была веская причина. Я спрашивала, в чем дело! Кричала, умоляла сказать, что я сделала не так, но он просто вышвырнул меня. Не хотел даже слушать! Это было ужасно! Мне так больно! Так сильно больно!!! — и она разражается плачем.
Заходим в квартиру. Соня продолжает плакать, пока разувается и снимает куртку. Затем проходит в мою комнату и падает на кровать. Сердце сжимается, глядя на нее, и одновременно наполняется терпким удовлетворением. Из-за того, что весь этот ад наконец закончился. Из-за того, что она пришла именно ко мне. Не к кому-то.
Ко мне.
— Сонечка… — присаживаюсь рядом. Хочу обнять, но она уклоняется, продолжая рыдать. — Уверена, он никому не нужен. Просто он жестокий эгоистичный придурок. Наигрался в тебя, как в игрушку.
— Тебя там не было! — зло спорит она, — Его не могло настолько резко перемкнуть по отношению ко мне! Да, у нас не всё было гладко, мы часто ссорились, но ничего не предвещало беды. Я уверена, он просто познакомился с кем-то! И всё настолько серьезно, что он выбрал хранить ей верность!
Внутри всё бешено стучит от этих слов.
— Ты обязательно найдешь нового парня. И он будет любить тебя, а не бить и терзать.
— Мне нужен только Глеб. Я люблю его! — Соня поднимает голову от подушки. Вся красная и мокрая от слез. Тушь растеклась по её нежным щекам и оставила два черных пятна на наволочке. — Его нельзя заменить другим или найти кого-то лучше! Он самый невероятный, красивый, самый особенный Глеб Три дня дождя! Ты же видела его, говорила с ним… Скажи, похож он хоть на кого-то?.. Скажи же мне, Катя!
— Ты права, таких, как он, не бывает. Но есть другие.
— Я бы сделала для него всё… А он… Если б мне только знать, кто она… На кого он променял меня…
Её глаза становятся стеклянными. Соня словно спятила.
В ужасе отворачиваюсь, бросаясь из комнаты в коридор, а затем в ванную. Сгибаюсь в приступе тошноты.
Я поступила правильно. Защитила от новых пощечин и синяков на шее. Монстр сломал бы её и уничтожил, жестокий больной ублюдок, который умеет быть хорошим только под настроение. Он уже начал обрывать её лепестки. Я спасла её. Свою милую подружку.
Но видеть эти отчаяние и боль… С силой сжимаю зубы и возвращаюсь.
Мы еще долго говорим о Глебе. Молча слушаю, не зная, чем крыть, так как еще давно перечислила все ред флаги монстра.
Когда глубоко за полночь Соня заканчивает, делюсь тем, как на меня обратил внимание Вова. Подруга лишь отмахивается, отвечая, что Вова похож на аутиста, и чтобы я выбросила его из головы. В ее состоянии подобная реакция понятна, и я не придаю этому значения.
***
По пути в школу самочувствие Сони улучшается. Подруга треплется о том, что сегодня Луна в Рыбах, а значит, неплохой день, чтобы посмотреть вечером фильм. Спрашивает, что было на занятии по информатике, которое она пропустила. Наслаждаясь каждой минутой с ней, я с восторгом рассказываю, на прорешивании какого варианта мы остановились, и как я затупила на двенадцатом номере с исполнителем Редактор.
И ни слова про Глеба. Настолько ей больно говорить о нем. Что ж, я тоже ни за что не подниму эту тему первая.
Размышляю об этом, пока прячу телефон, где только что тайком проверяла переписку с ним.
Глеб ничего не писал.
Если не учитывать тревогу и мониторинг телеграмма, день выдается длинным и скучным. На уроках идет продолжение предыдущих тем, которые давно вызубрены. Меня спрашивают один раз, на обществознании, и я долго и нудно рассказываю скучнейший параграф про экономическую культуру, от чего весь класс, включая учителя, начинает зевать.
И даже когда отвечаю параграф, взгляд то и дело прилипает к Вове. В памяти живо вчерашнее его внимание. Эмоции от него хоть и блекнут в сравнении с теми, которые были пережиты с Глебом и Соней, но всё равно преследуют.
Я жажду вновь поговорить с ним.
Потому что он видел.
Думает, черт знает, что. И я не имею гребаного понятия, как буду это исправлять.
Наступает большая перемена, на которой Соня всё ещё позволяет мне быть рядом. Однако больше не болтает, как с утра. Выглядит задумчивой и печальной, словно осознание трагедии накрывает прежней волной.
Выкручиваю яркость на телефоне на минимум, чтобы легче скрывать, как снова и снова одержимо захожу в переписку с Глебом. Он продолжает молчать. Что это вообще значит? Может, он решил отстать от нас обеих? Или задумал что-то подлое? Я ненавижу чувствовать его мрачное внимание, но игнорирование выбивает из колеи еще сильнее. Не мог же он действительно обидеться из-за Сони? Это же бред! Впрочем, Глеб часто говорит и делает бредовые, абсолютно нелогичные вещи, и одному дьяволу известно, что у него в голове.
По дороге в столовую тревога достигает апогея, и мне приходится начать часто дышать, чтобы унять её. В конце концов Глеб взрослый и очень занятой человек со сложной ресурсозатратной работой, и у него может быть по горло дел.
На автомате съедаю тарелку пресного риса с куриной грудкой и беру булочку в буфете. И вздрагиваю, как от разряда тока, когда Вова неожиданно подсаживается к нам. Зачем?
Сверлю его растерянным взглядом. Но заговаривает он не со мной. С Соней.