24.
Увижу…
Всё, на что хватает сил — это прикрыть глаза и отдаться теплу. Я плохо спала, думая о Глебе. Не хочу больше терзать себя, не хочу спорить и язвить, не хочу бояться.
Чужие руки гладят моё бедное тело. Замаскированная тьма в лице Глеба обволакивает. Мысли превращаются в мотыльки. Мы больше не говорим, и лишь дыхание двух плохих людей нарушает эту ласковую тишину — моё и его. Под веками мерещатся образы, голова опускается, утыкаясь моему врагу в макушку. Щекотно от сожженных вихр.
Да пошло оно всё. Плевать.
Страх измучил и обессилил, до сих пор доедая то, что от меня осталось.
Интересно, если бы не страх, была бы я счастлива сейчас?
И если бы со мной был не Глеб, а… какой-нибудь другой парень? Вряд ли такое возможно. Скорее всего, столь странная и нелепая девушка, как я, еще долго будет одна. И наступит вакуум. Никто не каснется меня, не обнимет, не поддержит…
Сколько еще я смогу взять от Глеба, пока ему не надоест, или пока он не обидит меня так сильно, что я не смогу больше увидеться с ним?
Набравшись смелости пропускаю сквозь пальцы его волосы.
Чудовище притих, как и вчера. Я заметила, что объятия успокаивали его.
— Ты всего лишь монстр…
— А ты гадкая стерва. Мы подходим друг другу… — шепчет бледными губами.
Кожа на его лице гладкая и ровная, гораздо лучше моей, несмотря на самоуничтожающий образ жизни. Только изуродована тату-машинкой. Наверное, навсегда. Интересно, зачем он всё-таки сделал это?
Вдруг нахожу небольшой прыщик на скуле. Удивительно видеть что-то человеческое на нечеловеческом лице с трупной бледностью. Аккуратно тянусь, касаясь этого места пальцем. Внезапно щека оказывается теплой. И мягкой.
Вновь опускаю лицо в его волосы. Глеб не может быть человеком, это противоестественно. Но его кожа и волосы такие настоящие. Пропитаны всем, что он любит — сигаретами, жвачкой… у него шампунь с жвачкой?..
Пронзительная трель взрывает тишину. Мой телефон. Судорожно ищу его, думая, кто это может быть.
Соня.
Недоуменно перевожу взгляд на Глеба. Живот стягивает в узел.
И только сейчас. Откровенно и твердо я задаю себе вопрос:
Чем. Я. Тут. Занимаюсь?
Стыд накрывает с неистовой силой. Хочется исчезнуть. Господи, что я делаю?
— Глеб!
— Просто возьми трубку, в чем дело?
От волнения едва попадаю по иконке принятия вызова. Прижимаю палец к губам в мольбе молчать.
— Алло?..
— Твои же сегодня в сменах? Я пришла, у тебя никого нет. Перед этим писала, ты весь вечер не читаешь и не отвечаешь. Вы словно сговорились! — её голос звучит сорвано, точно она совсем недавно рыдала.
— Я-я гуляю. Что случилось?
— Гуляешь? Серьезно? Впрочем, не важно. Пожалуйста, вернись домой! Прошу тебя! Всё это время ты только и делала, что маниакально хотела помочь мне. Теперь помоги! Я готова принять помощь! Где ты? Что ты там делаешь?
В ужасе смотрю на Глеба, потом опускаю голову вниз, смотрю на себя. Я будто потерялась в пространстве. Я сижу на коленках у Глеба, его руки на мне и только что я… черт, я нюхала его дурацкие волосы!
Конченая. Я самая конченая на свете, боже!
Дыхание панически учащается.
— Скажи, что перезвонишь! — требует Глеб шепотом.
— С-сонь, я перезвоню. Перезвоню тебе через минуту.
— Да что происходит? — недоумевает Соня на том конце провода, но я сбрасываю.
— Глеб, прошу! — в ужасе молю я.
— Тщ-щ-щ-щ, тихо, милая. Что не так? Что она сказала? — он поднимает руку, чтобы погладить меня по голове, но я уклоняюсь.
— Глеб, это неправильно! Я не должна так сидеть с тобой и не должна касаться тебя. Если для тебя это нормально, то в моем окружении так не принято. Даже в моей семье так не принято, понимаешь? Я… из-за этого я поддалась тебе, потому что мне было хорошо, но это всё какая-то ошибка, — всё это я говорю, продолжая сидеть на его коленках. Тут же перелезаю на пассажирское сиденье элегантного салона его элегантной машины, в которой меня не должно быть!
В секунду Глеб раздражается.
Нужно усвоить урок, что с ним всегда необходимо тщательно подбирать слова. А еще нужно изучить подробнее, что такое его гребаный ПРЛ.
— Глеб, прошу, не вскипай. Только не сейчас, пожалуйста.
Прячу лицо в ладони. Господи. Его руки были везде, даже на моих бедрах, он удерживал меня за них, чтобы я не могла встать.
— Катя! — зовет он, наклоняется, чтобы больно схватить за запястья и отнять ладони от красного лица. — Выбери меня.
— Ч-что?
— Выбери меня, а не ее! Какая разница, если мы оба мотаем тебе нервы! Ты уже выбрала меня сегодня, выбери еще раз.
Пялюсь во все глаза. Пустота в черных радужках затмевается чем-то неясным, скулы напряжены. Он хотел бы попросить, но опять не справляется со своим нравом и потому приказывает.
— Глеб, это не значит, что я отказываюсь с тобой дружить. У тебя либо выкручено на максимум, либо вообще никак, верно? Это один из твоих симптомов?
— Ты ей нихрена не нужна, когда же это дойдет до твоей бестолковой головы! — он сжимает мои запястья так сильно, что боль становится нестерпимой. Я морщусь. Он уже делал так однажды и вот снова.
— Дружба — это не когда мы делаем только то, что хочешь ты, Глеб!
— Ты права. Поэтому, когда ты захотела меня вчерашнего, я дал тебе это. Потому что твои желания тоже учитываю! Это стоило мне усилий, но я подстроился под тебя!
Отворачиваюсь, низко угнувшись. Лишь бы не видеть его так близко. Морщусь от эмоций и боли, которую он доставляет, держа мои руки в тисках.
— Глеб, ты делаешь мне больно.
Наконец, он грубо отпускает, зло оттолкнув. Психованный придурок.
Дергано пристегивается.
— Я не Соня. Я не буду беспрекословно повиноваться всем твоим желаниям.
Но он даже не смотрит.
До дома доезжаем в тишине. Прошу остановиться за углом, чтобы Соня не дай бог не увидела. Глеб не обнимает меня на прощание, и я считаю, что это к лучшему, пытаясь игнорировать тянущее чувство… сожаления?
Слежу за тем, как он нервно трогается. Провожаю взглядом черный порш, пока тот не скрывается за соседней многоэтажкой. Тяжко вздыхаю, приглаживаю растрепавшиеся волосы, натягиваю шапку пониже. Еще раз глубоко вздыхаю, пытаясь унять нервы.
Соня ждет на лавочке у подъезда. Вся бледная, она вскакивает, едва завидев меня, и начинает суматошно говорить.