23.
— С чего ты, нахуй, взяла?!
Я вздрагиваю.
— Ну… ты жалуешься, и я подумала…
Глеб прикрывает глаза.
— Нет. Совсем нет, — перебивает он, и с моих плеч падает гора, — Просто эта чертова ситуация с твоей подружкой, её воплями и соседями выбила меня из колеи!
— Тебя слишком часто выбивает что-то из колеи.
— Да, и в последнее время это всегда связано с тобой, — отвечает он едко.
— Серьезно? Это мне в пору обвинить тебя в подобном, а не наоборот. Я боюсь тебя каждую секунду, — заканчиваю очень тихо.
Тянет скукожится под пристальным взглядом. В его глаза страшно посмотреть, но стоит сделать это, страшно отвернуться.
— Боишься. А ещё хочешь вчерашнего меня.
Да, Глеб, ты прав. Хочу. Хочу, чтобы ты сделался таким же спокойным и ленивым, как вчера, когда спрашивал меня обо всём и слушал. А ещё говорил что-то, что не связанно со злом и жестокостью.
А еще…
Я не курю, но Глеба охота сравнить со следом затушенного о бледное запястье окурка. Он жжется и саднит, но после бесконечного отвержения, попыток спасти других, игнора, унижений… это жжение греет.
Проще говоря, жажду снова ощутить его обнимающие руки.
Слабые пальцы, которыми я всё это время сжимала баллончик на дне рюкзака, расслабляются.
Глеб сперва молчит. Всматривается в мои грустные черты. Затем размыкает губы, собираясь что-то сказать, но сзади сигналят, возвращая его внимание к дороге.
Спустя двадцать минут выбираемся из пробки. Мой «друг» резко меняет планы, паркуясь во дворе-колодце под тенью раскидистого облетающего дерева, подальше от пешеходов и проезжей части. Глушит мотор, отстегивает ремень безопасности. Затем слегка откидывает спинку кресла, параллельно расстегивая куртку. Всё второпях и молча. Я наблюдаю за его возней, не совсем понимая, что он задумал.
Как слышу тихий приказ:
— Иди сюда.
Замираю.
— Может, пойдем на заднее? — выдаю я и тут же заливаюсь краской, — Я имею в виду, что, если мы будем обниматься, то так было бы удобнее.
Его лицо ничего не выражает, кроме уходящего раздражения. Чем спокойнее он становится, тем сильнее его темные глаза подергиваются привычной пустотой.
Глеб берет моё запястье и тянет на себя.
— Привстань.
— Глеб… я не думаю, что будет комфортно…
— Мы же друзья, — шепчет с вызовом.
Ломаюсь под его настойчивостью, неловко привстаю и аккуратно перелезаю к нему на колени. Стараюсь не думать о своей позе, черт возьми, и не смотреть. Это всё… очень близко.
Не понимаю, что происходит в туманной голове, когда тоже расстегиваю куртку.
— Нет, — не выдерживаю я, — Глеб, я не хочу так сидеть.
Но он не слушает. Притягивает к себе, из-за чего мы, наконец, приникаем друг к другу.
— Тише…
— Глеб… — возмущаюсь ему в волосы. Они оказываются мягкими. Мягче, чем я думала, хоть и поврежденные. Пахнут сигаретами и чем-то свежим.
Злой план по тому, как унизить меня сильнее, снова приведен в действие. Терпи и унижайся, Катя. И даже не вздумай вообразить себя умнее монстра, ведь не он к тебе попался. А ты к нему.
Отстраняюсь. Дрожу. Глеб запрокидывает голову. В полутьме он кажется белым, как полотно, отчего татуировки контрастируют особенно ярко. Я выучила их все: красный символ анархии, христианский крест, цветок…
— Глеб, я не хочу.
— Я тоже.
— Ч-что?
— Тебя очень трудно хотеть. Каждый раз это что-то вроде внутренней войны с самим собой.
Растерянно открываю и закрываю рот. Я намеревалась сказать другое. Я не хочу сидеть в такой позе.
Меня трудно хотеть?
— …
— Ты постесняешься спросить, но будешь мучиться вопросом «почему». Дело в твоем лице.
Вспыхиваю обидой. Мне ненавистна перспектива того, что Глеб может желать меня в сексуальном смысле, но говорить, что меня не хочется, потому что с моим лицом что-то не так — это слишком.
— Мне тоже не нравится твоё лицо!
Порываюсь встать, но его руки превращаются из нежных в жесткие.
— Я, блять, не это имел в виду! — Глеб тормозит, подбирая слова, — Твоё лицо, оно… Сколько тебе лет? Двадцать один же, да?
— Да.
— Ты выглядишь на шестнадцать. И это работает словно табличка «не трогать», понимаешь?
— А Соня? — вырывается у меня.
— В её лице наоборот слишком очевидный пошлый призыв.
Пытаюсь успокоиться, смиряясь с позой. Голова взрывается от мыслей. В сотый раз препарирую Глеба взглядом: он, который нравится тысячам, и я, которая не нравлюсь никому.
Я действительно никогда не нравилась ни одному мальчику. Вова заговорил со мной, но я не верю, что могла вдруг сделаться ему симпатична. И, черт, я настолько смерилась со своей непопулярностью, что почти не расстраиваюсь. Сожалею лишь, что не пообщалась с ним подольше.
С другой стороны, выбери я сегодня Вову, то не познала бы вновь близости и тепла, которые могла взять только у Глеба.
Только Глеб разрешал мне.
Неуместные руки приходится положить Глебу на плечи. Его белая шея, мочки ушей и кончики темных дьявольских волос слишком близко от моих пальцев, и я боюсь пошевелить ими, чтобы не коснуться ничего из этого. То, что я задела его вихры лицом, когда усаживалась, уже взбеленило меня.
Господи, надеюсь, я не красная, как рак.
— Моё лицо никогда никому не нравилось, — признаюсь угрюмо.
— Уверен, что это не так.
— Ты как-то назвал меня некрасивой.
— Я соврал, потому что злился, — шепчет Глеб, привлекает меня ближе, и мы опять соединяемся, — И даже сейчас, говоря, что дело в твоем лице, я не имею в виду, что ты некрасивая. Просто… на нем будто отпечаток детскости, совсем легкий, но работает, как барьер. Наверное, я просто слишком взрослый для тебя. Но ты красивая, очень, — мурлычет в мой свитер.
Я задерживаю дыхание, крепко зажмуриваясь от странного покалывания в груди.
Щёки предательски горят. Теперь я точно красная.
— Интересно, какие ещё пыточные инструменты ты применишь ко мне...
— Увидишь.