Хрупкость
На следующее утро после поцелуя Лилит не вышла из комнаты.
Лукас не писал. Не стучал. Только один раз в обед у двери появился контейнер с тёплой гречкой и записка на салфетке: «Без давления. Просто еда. Ты важна.»
Она смотрела на контейнер долго. Потом села рядом на пол и прошептала:
— А я всё ещё не умею есть.
Её тревога вернулась с новой силой. Внутри всё гудело. Страх был не в поцелуе. А в том, что кто-то видел её. По-настоящему. А если он увидел слишком много?
Если передумал?
Если теперь уйдёт?
Ночью она снова не спала. Стены будто сужались. Руки дрожали. Лилит сидела на полу, спиной к стене, в темноте. На запястьях — тонкие свежие следы. Не раны, нет. Просто метки. Напоминания.
Она не резалась — просто держала лезвие. Минут пятнадцать. Потом убрала.
Это было не облегчение, а контроль.
Я смогла не сделать. Значит, ещё держусь.
Через пару дней она всё же вышла. В студию. Йокубас первым заметил её в дверях и молча кивнул. Эмилия улыбнулась, чуть сдержанно — как будто боялась спугнуть. Аланас подал кружку с чаем.
Лукас был у гитары. Он поднял глаза — и ничего не сказал. Только выдохнул тихо, с тем же облегчением, как будто кто-то вернул ему воздух.
Она не говорила много. Но села рядом. И сжала гриф гитары, будто за него держалась за жизнь.
В какой-то момент её пальцы дрогнули. Она не попала в аккорд. Слишком резко. Слишком слабо.
— Прости, — прошептала.
— Не за что, — сказал Лукас. — Мы не в симфоническом.
Он сказал это почти весело, но в глазах у него всё ещё оставалось то напряжение, которого она не могла понять. Он, казалось, был спокоен. Но она чувствовала — за этим спокойствием что-то держится на тонком крае.
Вечером он подошёл к ней на выходе.
— Ты боишься, да?
Она кивнула. Глаза наполнились влагой. От того, что он увидел. От того, что спросил вслух.
— Ты не должна мне ничего объяснять, — сказал он тихо. — Просто... если захочешь — я рядом. Без условий. Без "поговори". Просто рядом.
И снова это было не о любви. Это было о том, чтобы выжить. Вместе. Молча. На полу. В паузах между приступами.
⸻
В ту ночь она снова сидела с тетрадью.
"Он не спрашивает.
Он не уходит.
Но я всё ещё боюсь.
Потому что если он останется — тогда я должна буду остаться тоже.
А я не уверена, что умею жить."