Шум в голове
Следующие дни тянулись неровно. Как старые кассеты, что зажёвывают плёнку на самом важном моменте. Иногда Лилит чувствовала, будто всё становится легче — а потом снова накатывало, как прилив, тянущий в холодную глубину.
Она приходила на репетиции. Не каждый день. Иногда просто сидела в углу и слушала, как остальные играют. Не вмешивалась. Не говорила. Сидела, закутавшись в кофту, как в броню. Но была рядом. И это уже значило многое.
Ребята не давили. Эмилия приносила ей чай с мёдом, тихо ставила кружку рядом и уходила к усилителю. Йокубас шутил — глупо, нарочно нелепо, — чтобы хоть раз увидеть в её глазах не боль, а раздражение. Аланас просто иногда садился рядом и играл на гитаре то, что приходило в голову. Беспорядочно. Нервно. Но честно. Как чувствовал.
Лукас приходил позже всех. Но всегда — сначала к ней. Садился рядом. Ничего не спрашивал. Не касался, если она не касалась первой. Просто... был.
Иногда этого хватало.
Иногда — нет.
⸻
В один из вечеров, когда репетиция подошла к концу, Лилит осталась. Она не спешила уходить, хотя усталость подступала к горлу. Села на пол, прислонившись к стене. Свет был тусклым, почти серым.
Лукас подошёл и, не говоря ни слова, опустился рядом.
— Я снова просыпалась в слезах, — проговорила она глухо, будто признавалась в преступлении. — Ночью. Казалось, будто всё возвращается. Как будто... всё это я выдумала, и на самом деле ничего не меняется.
Он кивнул.
— А потом? — спросил он мягко.
— Потом я вспомнила, как ты стучал в дверь. Как сказал, что не уйдёшь.
— Я и не уйду.
Лилит посмотрела на него. Долго. Будто пыталась понять, можно ли ему верить. По-настоящему.
— Но мне всё ещё плохо. Иногда я ненавижу себя. За то, что не справляюсь. За то, что не могу быть "нормальной". За то, что вообще осталась...
Он не перебивал. Не кидался фразами вроде «не говори так». Он просто слушал. И это было почти мучительно — быть выслушанной до конца.
— Я не хочу больше возвращаться туда, в то чувство. Но оно — внутри. Оно не уходит. Понимаешь?
— Понимаю, — ответил он тихо. — Потому что боль не уходит. Но рядом с кем-то — с ней легче. Даже если ненамного.
Он осторожно взял её ладонь.
— Ты уже сделала невозможное, Лилит. Осталась.
Она сжала пальцы — почти машинально. Но не отняла руку.
— Мне страшно, — прошептала она. — Страшно снова жить.
— Тогда будем бояться вместе, — сказал он, и в голосе была та самая неровная честность, от которой становилось теплее.
В ту ночь она снова не спала. Но это уже был другой бессонный час. Не от паники, а от тяжёлых мыслей, которые наконец начали иметь форму. Не просто тени, а слова.
И впервые за долгое время она достала тетрадь и начала писать. Не песни. Просто всё, что было внутри.
Она не знала, зачем. Но знала — это нужно.