26. Он остался
Даня уехал рано утро - без лишних слов, без взглядов. И без привычного "позже спишемся". Он ясно знал, что если задержится хоть на секунду, то останется, а остаться означало столкнуться с тем, что уже нельзя назвать просто сном в одной постели. Он бы остался, если бы не боялся до трясущихся коленок и сбивающегося дыхания.
Музыка всегда была для него броней. Даже не вдохновением - оружием. Он умел работать на убой, сутками сидеть в студии, обрастать кофе и тишиной, терпеливым продюсером и хриплым голосом от сотого за последние два часа дубля. И думал, что сейчас именно тот случай, когда можно - и нужно - уйти в музыку.
Но не вышло.
Даже когда он стоял перед сценой, прикидывая, где будут мониторы, как выстроить свет, как поведут себя слушатели, мысли упорно раз за разом возвращались к одной ночи. И к ней.
Ксюша.
Ее дыхание, ее полуулыбка, голос, чуть срывающийся в поцелуях. И слова - пьяные, обжигающие:
- Ты всегда так смотришь, когда кого-то хочешь... Или только на меня?
Рыжий сжал кулак, глядя на свою тень в зале:
- Блять, ты не должен был этого допустить.
Он - Даня Кашин, DK, мать его. У него альбомы, стримы, продюсеры, туры, реклама, тысячи глаз, следящие за каждым его шагом. У него должна быть дистанция, пауза, контроль. Он всю жизнь учился не подпускать людей ближе, чем на вытянутую руку - кроме Ильи, разве что, и то потому, что тот сам не лез никогда.
А Ксюша... она не просила. Просто появилась. И теперь болела где-то внутри него.
Он не писал ей. Хотя тянулся к телефону каждую ночь. Вместо этого он стримил, матерился в каждой шутке, читал донаты с каменным лицом, старался шутить столько же, сколько обычно. Только Илья, однажды зайдя к нему на стадию, задержал на нем внимательный взгляд:
- Ты либо заболел, либо очень влюбился, - пробормотал он, отпивая дешевыйткофе из бумажного стаканчика.
- Или оба варика разом, - мрачно усмехнулся Даня, - И без шансов выздороветь.
***
У Ксюши же было слишком тихо. Без его фонового шума, без беспорядка, без нескончаемых колких шуток и случайных прикосновений. Она впервые поняли, насколько он умел заполнять собой молчащее пространство. Даже пока задумчиво молчал.
Теперь комната, обклеенная звукопоглощающими панелями, казалась до невозможности чужой.
Первые два дня девушка провела в режиме автопилота. Работа, еда, тиктоки, кофе. Ее глаза, привыкшие, что Даня иногда появляется у двери с сырниками и забавными древними мемами, теперь иступленно уставились в монитор.
Она не плакала, даже не злилась, просто чувствовала себя... пустой.
- Он испугался. А я что, не испугалась? - думала она, уткнувшись в подушку после очередного трудного дня.
Память настырно подкидывала слишком четко запомнившиеся фрагменты:
Его дыхание, его пальцы на ее шее, пьяный смех, вырывающийся через размазанные поцелуи, ее слова, которые теперь уже кажутся слишком откровенными: "я ведь давно тебя..". И как он замолчал на секунду, и только потом накрыл ее губами, будто признавался в ответ.
Теперь же - сплошной холод, ни сообщения, ни намека, и от этого вдвойне больнее.
На четвертый день Ермакова все же заглянула на студию - просто потому что дома, где ей напоминала о бедовой рыжей голове, было уже невыносимо находиться.
Илья уже был там:
- О, Ксюшка, ты как? - он подмигнул, оторвавшись от гитары.
- Пойдет, - голос дрогнул, но она натянула привычную усмешку.
- Даня говорил, что ты... кхм, после пьянки не особо на связь.
- А он, значит, особо на связь? - едко переспросила она, всплескивая руками.
Илья пожал плечами.
- Даня такой. Он все либо в лицо, либо за спиной. Не особо любит, когда задевает по-настоящему.
- Ну что ж, значит я везучая, раз попала под прицел.
Он замолчал. Потом, уже на выходе, бросил:
- Значит, ты ему очень нравишься. Но он - тот тип, кто извиняется поступками, а не словами. И то - только когда очень прижмет. Не ждешь - и он делает шаг. Ждешь - и он пропадает.
Ксюша не знала, радует ли ее этот факт. Но в ту ночь, когда она снова легла в кровать, на которой еще была воображаемая вмятина от его тела, она подумала:
- Если он вернется, то я все равно не смогу делать вид, будто ничего не было. Пусть если и он сможет.
***
В зале, где Даня готовил свой первый большой сольник за год, музыка старалась заглушить все, кроме чувства, что он снова должен туда вернуться, пусть даже и рассыпаясь в извинениях. Не к микрофону, не на студию. К ней.
- Я помню, как она шептала, как смотрела. Не помню, чтобы даже Милана так на меня смотрела.
И когда Кашин в очередной раз открыл телефон, он написал сообщение. Одно.
- Ты дома вечером? Мне надо кое-что сказать. Кроме шуток, это важно.
И нажал отправить.
***
Ксюша решила не отвечать сразу. А Даня почти уверовал в то, что эта Мальвина не ответит ему вообще.
Но спустя три часа, когда солнце уже закатывалось за горизонт, а он продолжал ходить по квартиру, выкуривая неизвестно какую сигарету, сообщение в ответ ему все таки пришло. Лаконичное, как она умеет:
- Дома. Если припрешься - не заперто.
Он не стал думать, не стал переодеваться. Просто захватил телефон, ключи и побежал, как в свой последний бой.
***
Ермакова встретила его холодно и молча - просто стояла в коридоре, босиком, в огромной серой кофте и с видом, от которого любому бы захотелось плакать. Это была не грусти, не злость, а самая что ни на есть обида, настоящая, такая, которой выжигает дотла.
- Привет, - стыдливо прохрипел Кашин.
Девушка кивнула и развернулась, пошла на кухню, шлепая по паркету ступнями. Не пригласила - просто ушла. Но он понял: это было "проходи".
Квартира, на удивление парня, была тихой, даже слишком. Только скрип половиц и ее движения, пока она копошилась у плиты и ставила чайник.
- Я не знаю, как начать, - признавался он, когда она поставила перед ним чашку.
- Начни с того, зачем пришел, - спокойный, даже скучающий тон. Будто все происходящее в этой маленькой, еле освещенной единственной лампочке кухне, никоим образом не могло ее касаться и она просто читает очередную наискучнейшую статейку из желтых страниц.
Кашин шумно вздохнул, пытаясь подобрать корректные слова, чтобы описать свои мысли, которые настойчиво хотели вылиться в хоть какую-нибудь форму за последние несколько дней:
- Потому что больше не могу об этом думать. О тебе. И том, что произошло.
- А, то есть после той ночи ты мог, да? - съязвила девушка, подбирая ноги под себя, - Просто встал, оделся и исчез на неделю. Даже без "спасибо за ночь". Спасибо хоть, что предупредил, что неделю тебя носить черти где-то будут.
- Ксюш, я испугался.
- Чего? - она вскочила, ударяя ладонями по поверхности стола. Нахмуренные брови и искры из глаз были достаточным показателем того уровня злости, который у нее возникал от одной лишь мысли об этой ситуации, - Что я что-то почувствовала? Что ты - тоже? Ты же взрослый мужик, Даня, а не пацан, чтобы каждый раз от девушки убегать!
Кашин сжал кулаки и сгорбился:
- Не тебя я испугался. Себя. Ты так легко вошла в мою грешную жизнь, полностью занимая собой все пространство. Что все было стало... неигрой.
Ксюша отвернулась. Он видел, как сжимаются ее плечи.
- Ты был не просто первым, кто мне понравился. Ты был первым, с кем я реально захотела остаться. Понял? Не сбежать, не закрыться, не отшутиться или проигнорировать. Остаться.
- И ты думаешь, что я не чувствую того же? - он тоже поднялся, голос внезапно стал резким и почти переходящим на крик. Еще чуть-чуть и он бы сорвался на ужасающий вопль, перетекающий в желание громить все, что попадется под руку, - Я ведь тебя, дура, не просто так впустил в свою жизнь. В стримы, в музыку.
Ермакова развернулась к нему с блестящими глазами:
- Тогда схерали ты молчал неделю?! Почему ты делаешь вид, как будто нихуя между нами не было?!
- Потому что если я начну говорить, то не смогу остановиться! - Кашин сорвался, - Ты единственная, кто услышал меня не ушами, а сердцем. Ты единственная, кому я даже молча доверяю. Ты когда на меня тогда смотрела, я наконец разглядел в себе человека. Не Даню Кашина, не DK, а просто человека. Просто Даня.
Слезы покатились по щекам девушки:
- А мне неделю пришлось уживаться с мыслью, что мне просто показалось, послышалось и привиделось. Что это была просто пьянка. Что я была слишком навязчивой. Что меня... было слишком много.
Даня медленно подошел к ней:
- Навязчивой? Много? Ты - единственное, что мне хотелось оставить, когда я хотел сжечь нахер вообще все.
Они стояли достаточно близко друг к другу, тяжело дыша. Между ними - напряжение, звон которого можно было даже услышать.
- Тогда почему ты снова пришел? - спросила она садящимся голосом, - Что ты от меня хочешь?
Рыжий протянул руку, нежно касаясь ее плеча:
- Чтобы ты не закрывалась. Чтобы все таки дали "нам" шанс, без шуток, с нуля.
Она всхлипнула, но не отстранилась, только прижалась лбом к его плечу и закрыла лицо ладонями:
- Мне очень страшно, Дань.
- И мне. Давай вдвоем бояться?
Долго молчали, пока чай остывал на столе.
- Я не знаю, что будет, - прошептала она, смотря куда-то в пустоту.
- Никто не знает, но проебать тебя по собственной глупости я не хочу.
- Тогда останься, - еле слышно пролепетала она, смахивая слезы с щек.
Кашин провел руке по ее веснушкам:
- Если останусь, то придется все делать всерьез, без игр и недомолвок.
Она кивнула.
Он остался.