Фоновый шум

Квартира Ксюши будто затаила дыхание. На кухне тихо тикали электронные часы, а в комнате царил полумрак - свет шел только от старой напольной лампы с чуть покосившимся абажуром. Лампа мягко светилась желтым, словно специально создала вокруг Дани и Ксюши иллюзию другого, параллельного, мира. Мира, где все не так остро. Где слова не ранят, где можно быть честным хотя одну ночь.

Даня развалился на ее диване, вытянув ноги и прижав к себе бокал. Он уже не помнил, сколько выпил и не знал, почему до сих пор тут находиться, но чувствовал, что уходить совсем не хотелось. Ксюша вернулась с кухни с новой бутылкой вина, шаркая подошла к дивану, села на пол рядом с ним, откупорила бутылку и долила в два бокала. От едва заметного касания, когда девушка брала емкость из рук Кашина, у него будто разряд по коже прошел.

- Ты всегда такой... шумный, - сказала Ермакова будто невзначай, - А сегодня из тебя и слова не вытянешь.

- А ты всегда тихая, а сейчас ощущение, что рядом со мной буря.

Она усмехнулась:

- И что теперь?

Даня повернулся к ней так, что их лица почти соприкасались. Настолько близко, что он мог видеть ее еле различимые родинки на лице, волосы, упавшие на ключицу.

- Не знаю. Может, сегодня наша тишина совпала.

Пауза. Слишком долгая.

Песня снова сменилась - на ту, под которую они когда-то записывали пробный демо. Ее голос, его бит, их общая попытка сделать что-то настоящее.

- Помнишь тот день? - Ксюша оперлась затылком о диван, - Я еще тогда подумала, что ты не такой, каким кажешься.

- А ты казалась колючей и недосягаемой, - рыжий усмехнулся, отпивая из бокала.

- Удобно ведь. Так меньше видно, когда я на тебя смотрю, а ты думаешь, что тебя никто не видит.

Даня замирает. Проболталась все таки.

- Так ты смотришь?

Она поворачивается, снова сокращая расстояние между кожей:

- Дань, ты правда в глаза долбишься?

Кашин не отвечает. Просто тянется к ней, останавливается в полусантиметре от губ:

- Я думаю о тебе каждый раз, когда пытаюсь не делать этого.

- Честно? - Ксюша чуть улыбается, смотря с лисьим прищуром прямо в его голубые глаза, - Я тоже.

- Ахуеть можно.

И тут рушится то, что они строили. Рушится та стена, которую эти двое трепетно возводили, чтобы защититься друг от друга.

Поцелуй - резкий, сбивчивый. Сначала как разряд, потом - как огонь. Он касается ее губ осторожно и не веря, что это не очередной ночной кошмар, после которого он проснется разбитым и в полном одиночестве. А потом перестает бояться, углубляет поцелуй, становится жадным, требовательным. Руки у Ксюши дрожат, но все равно пробираются под футболку парня, ногти впиваются в кожу. Ее дыхание становится тяжелым, как будто она тонет в этом поцелуе.

- Я... - прерывается она, пытаясь поймать дыхание и успокоить его, - Я не знаю, что будет потом, но сейчас я хочу быть именно с тобой.

- Молчи. И будь.

Даня поднимает ее на руки, неловко, чуть не ударившись о дверной косяк плечом. Они смеются. Слишком пьяно, слишком честно. Она чуть ли не рывком снимает с него футболку, а он в свою очередь зарывается лицом в ее изгиб шеи, вдыхая аромат духов, вина и чего-то еще, что казалось до ужаса родным и знакомым.
Их тела движутся, как будто они давно запомнили друг друга, как будто это не первая, а самая последняя попытка. Как будто надо надышаться друг другом, пока все не кончилось.

Позже, лежа в тишине, Ксюша шепчет:

- Я дура, да? 

- Не знаю, но мне нравятся такие.

- А ты?

Даня улыбается, подгребая к себе девушку и целуя ее в висок:

- А я тебя люблю.

- Чего? - Ермакова сдавленно смеется, проводя по рыжим волосам, - Поверю только если ты трезвым мне это скажешь.

- Просто все важное легче говорить, когда никто не смотрит. Даже ты.

- Я всегда смотрю.

***

...Утро едва начиналось, когда город еще спал в полутьме окон. А в комнате Ксюши царила тишина, тревожимая только периодическим сопением. 
Они не сразу проснулись. И не разом вспомнили.

Сначала было только тепло - ее лопатка под его ладонью, его дыхание на ее шее, их переплетенные ноги. Тишина между ними вибрировала, будто в ней кто-то что-то кричал, но никто не решался это сказать.

Ксюша шевельнулась первой. Вздохнула не от просветления, а от ощущения, что реальность схватила ее за запястье. Глаза медленно открылись. И сразу же- Даня. Ближе, чем ему следовало бы.

Он спал крепко, как будто прошедшая ночь не сорвала с него броню. А ведь она сорвала. Ксюша помнила, как уже под самый конец они пили с горла, как смеялись, упав на ее кровать, как его ладонь легла на ее бедро чуть выше, чем стоило бы. Как она, уже затуманенная вином, шепнула:

- Интересно, а ты всегда так смотришь, когда хочешь кого-то... или только на меня?

Как они не спали - утопали друг в друге, как по комнате расходились низкие стоны, шлепки и хлюпанье. Как она кусала, а затем облизывала. Как Даня повторял за ней.

Ксюша оглядело свое тело - все в засосах, красных отпечатках ладоней, кое-где виднелись царапины.

И сейчас все это... казалось почти вымыслом.

Ермакова села. Простыня соскользнула с ее плеч, но она не потянулась прикрыться, только посмотрела на него - и в животе скрутился тугой узел от смеси тревоги и упрямо жгущей нежности.

- Блять, - прошептала она и запустила пальцы в волосы.

Даня проснулся через пару минут. Нахмурился, осмотрелся. Его взгляд нашел ее сразу - и застыл.

Они смотрели друг на друга, как чужаки, которые оказались слишком близко.

- Мхм, утро, - хрипло отозвался рыжий, все еще сипя от вина и эмоций. Ксюша не отвечала, - Мы... это было... - он остановился, будто слова царапали горло маленькими коготками.

- Не говори, если не уверен, - перебила синеволосая.

- Я ни о чем не жалею, - он откинулся на подушку.

Ксюша не поверила - не вслух, в голове - да.

Кашин вскоре собрался. Молчаливый, сжатый, стыдливый, будто он снова стал тем Даней, который в первый день пришел в студию - отстраненным, ироничным, недоступным.

- У меня... концерт скоро. Репетиции, подбор площадки. На неделе не появлюсь, - бросил он на выходе.

Ксюша не держала его. Но когда за ним закрылась входная дверь, ей показалось, что вместе с ним из дома ушло что-то важное.

Она села обратно на кровать. Вдохнула поглубже и подумала:

- Я ведь сказала то, что боялась признать самой себе. И он... тоже.

Они оба услышали друг друга той ночью. А на утро снова оглохли.