24. Смотришь, но не видишь
В студии было тепло и как-то слишком тихо. Ксюша сидела перед микрофоном с плотно сжатыми губами, в руках - смятая распечатка текста. Даня, стоя за пультом, не знал, как начать. Он ждал. Ждал, пока она перестанет прятаться за шутками, молчанием и наушниками, в которых уже давно ничего не играло.
Он слышал, как дрожит ее голос еще до того, как она открыла рот.
- Готова? - сухо, по-деловому, почти чужим голосом.
Девушка кивнула, опуская глаза на текст.
Даня нажал "rec".
Строчка за строчкой, тише, чем обычно.
- Я научилась молчать даже в сердце шумя...
Тонкая вибрация в последнем слоге.
- Где ты был, когда все потемнело?
Кашин резко выключил запись.
- Ты это специально? - спросил он негромко.
- В смысле?
- Это же про меня.
- Не льсти себе, Кашин, - Ермакова встала, разворачиваясь к нему. В голосе - сталь, в глазах - стекло.
Он подошел ближе:
- Можешь не врать. Я же знаю, когда ты по-настоящему злишься. У тебя голос в нос идет, когда ты врешь.
- Не придумывай.
- Не придумываю. Ты все равно поешь про нас.
Тяжелое и липкое молчание повисло между ними. Ксюша не знала, куда смотреть, а он - куда деться.
- Послушай, - неожиданно для всех сказал Даня, - Я тут... кое-что накидал.
Он наклонился к компу, порылся там, а затем протянул девушке наушники.
- Это просто... фон. Не знаю, подойдет ли под твой текст. Или вообще под тебя.
Ксюша молча надела наушники.
Глубокий бит, мягкий синт, почти неслышный гитарный перебор - непривычно лирично. Не в стиле DK, не в стиле Дани Кашина. Это было не круто и злобно, скорее - открыто и мягко.
Ермакова подняла на него глаза:
- Это ты сделал?
Рыжий пожал плечами:
- Просто не мог выкинуть из голову ту фразу. Залипла.
- Это ведь не комплимент?
- Нет. Это просто факт.
Даня отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза. А Ксюша смотрела на него. На плечи, на татуированные руки, которые казались неуместно растерянными, на спину, в которой было напряжение - но не злоба. А потом посмотрела на текст. И на музыку. И как-то неожиданно для самой себя поняла: он пытается. Глупо, неловко, но пытается.
- Попробуем опять? - тихо спросила она.
Рыжий кивнул.
На этот раз Ксюша пела ровнее, но голос все еще дрожал. И он слышал это, но не остановил.
Он просто не мог. Потому что за долгое время ее голос звучал настоящим. Не профессионально выстроенным, не укрытым за масками. А живым, человеческим. Таким, каким его, наверное, никто никогда не слышал.
После последнего такта тишина показалась громче всего.
Ксюша сняла наушники, вышла из будки и села в свое кресло, уронив руки на колени. Она не смотрела на Даню, дышала глубоко. Слишком глубоко. И он тоже это подметил.
- Все норм? - все же спросил. Осторожно, словно подходил к дикому зверю.
Она только неуверенно кивнула:
- Норм, просто... выдохлось что-то.
Даня подошел ближе, также медленно, затем присел на край соседнего кресла.
- Это был хороший дубль.
- Угу.
- Не хочешь обсудить?
Ермакова криво усмехнулась:
- Что, музыку или эмоции?
- Все.
Молчание снова накрыло их, как плед с чужим запахом, неловко, неуютно, но Ксюша нарушила его первой:
- У тебя когда-нибудь бывало... что ты делаешь что-то не потому, что хочешь, а потому что по-другому нельзя?
Он посмотрел на нее сбоку, не прямо:
- Вечно так делаю.
- Просто... я даже не знаю, почему спела. Точнее, почему - так.
- Потому что устала работать на автомате?
- Или потому что молчала.
Ксюша все же посмотрела на него, их взгляды встретились, никто не отвел глаза.
- У меня иногда ощущение, что ты смотришь - но не видишь, - тихо сказала она, - Типа ты рядом, но будто стекло между.
Даня чуть склонил голову:
- А если разобью его?
- Бей. Только учти, что я могу порезать.
Он выдохнул, засмеялся - бесшумно, смешинка была только в глазах:
- Звучит, как угроза.
- Нет, просто правда.
Девушка встала и пошла к окну студии - распахнула его, чтобы проветрить комнату. Запахло пылью, прохладой, каким-то чужим вечером, городским и нервным.
Кашин остался сидеть, разглядывая ее со спины, ветер трепал разлетающиеся пряди.
В этот момент он понял: он не знают Ксюшу. Совсем.
Город за окном живет своей шумной, неостановимой жизнью. Девушка стояла, чуть сутулясь, будто не из-за усталости тела, а из-за усталости души.
Ксюша повернулась к нему, облокотившись на подоконник. Свет падал сбоку, подчеркивая мягкость черт и какую-то почти детскую уязвимость в ее взгляде.
- Дань... - парень поднял глаза, не перебивая, - А зачет ты вообще позвал меня работать с тобой?
Рыжий задержал дыхание. Вопрос звучал спокойно, но он чувствовал - там было больше, в этом голосе, в ней.
- Не знаю, - честно ответил он, - Сначала - просто как звукаря.
Он встал, подошел ближе:
- Но потом... стало важно, чтобы ты просто была рядом.
Ксюша моргнула - не от удивления, скорее, чтоб не выдать лишнего:
- Ради работы?
Он усмехнулся:
- Ради себя. Потому что с тобой - легче.
- Ты не выглядишь, как человек, которому бывает "легче".
- Вот именно.
Он подошел вплотную, остановился. Меньше метра. И не сделал шага ближе - только смотрел долго, спокойно.
- Ты как... музыка, которую я слышал раньше, но догадался только сейчас, что хочу записать навсегда.
Ермакова отвела взгляд, и все равно улыбнулась - почти незаметно, только уголками губ:
- Красиво сказал.
- Я не специально. Само вырвалось.
Все, что было между ними, сгустилось в воздухе, не требовало слов, не нуждалось в поцелуях, только в молчании. И в этой секунде.
- Даня...
- М?
- Обещай, что не сломаешь.
- Только если ты не сделаешь этого первой.
Ермакова криво усмехнулась, чувствуя тепло, разливающееся в груди. Опустила глаза.
Кашин мог бы прикоснуться, но не стал. Потому что это полу-признание было громче любых касаний. И, может, сильнее любви.