Фоновый шум

Студия тонула в душащем молчании. Казалось, что даже сломанный кондиционер шумел тише обычного. Даня сидел у пульта, бессмысленно перебирая звуковые дорожки, его все раздражало. Ни один звук не хотел звучать, так как надо, даже тишина.

Ксюши не было здесь. Она не появлялась уже пару дней, и ее отсутствие уже не казалось решением проблемы - оно давило, как крышка гроба.

Дверь скрипнула.

Даня вздрогнул - и разозлился сам на себя. Это не Ксюша, это не может быть она. Она не придет вот так просто - слишком гордая. И слишком обиженная на него.

Но это была она.

Она вошла молча, словно случайный ветер занес ее внутрь. Ее взгляд был отстраненный и как будто чужой. Лицо бледное, осунувшееся, губы сжаты в тоненькую линию. На ней не было ни намека ни на одну эмоцию.

Рыжий резко подскочил с кресла, швыряя на стол наушники:

- Ты рофлишь? - голос срывался, - Неделя молчания, и ты просто... приходишь сюда?

- Привет, - тихо ответила девушка, будто он - коллега с их отдела, будто между ними ничего не было.

- Серьезно? Привет?

- Я не обязана перед тобой отчитываться, - бросила ему Ксюша в лицо, словно мокрую, холодную тряпку, и сразу отвернулась, будто пожалела о своем тоне.

Даня подошел к ней, сжимая кулаки.

- Ага, не обязана. А я, получается, должен сидеть тут и гадать, жива ли ты вообще или просто игноришь меня снова?

- Я была занята, - ее голос совсем немного дрогнул, - Мне не до твоих обид, Дань.

- А до чего тебе? До того, чтобы снова замолчать и убежать? Ты все время убегаешь от проблем, как слабачка, у тебя совсем нет силы воли, чтобы просто поговорить. Ты уже заебала меня со своими побегушками! - Кашин взорвался, словно ядерная бомба. Слова вылетали из него снова ножи. И Ксюше было больно.

- Забей, - глухо ответила девушка, отстраняясь от парня, - Давай работать.

***

Ксюша снова пропала, только теперь на целую неделю. Ни звонка, ни сообщения, ни даже того сухого "ок", которым она иногда отвечала. Даня совсем не понимал, что с ней происходит. Он сидел в студии совершенно один, работая над треком. Хотя "работа" - это сильно сказано, скорее Кашин просто сидел в полутьме перед мерцающим монитором, уставившись на волны звука, которые больше ничего не значили. Ему казалось, что строчки, спетые ее голосом, теперь отражают ее - ее боль, ее молчание, ее ускользание. И его бессилие перед ней.

Даня стукнул кулаком по столу.

- Сколько можно, блять? - выдохнул он, - Это уже не смешно.

В дверь постучали. Он ожидал кого угодно. Но не Илью.

- Привет, - тот заглянул без стука, с банкой энергетика в руке, - Ты че тут один?

- Работаю, - сухо отозвался Кашин, - Если это можно так назвать.

- Ты ж в курсах, да?

Даня посмотрел на брюнета непонимающе:

- О чем?

- Ксюша мать похоронила. Умотала в область на неделю, сегодня утром обратно приехала.

Мир будто поперхнулся, содрогаясь. Рыжий открыл рот - и не смог ничего сказать.

- Я думал, ты знаешь... - продолжил Илья на тон тише, - Она говорила, что вы... Ну, типа ближе стали. Так казалось, по крайней мере.

Даня облокотился локтями на стол. Он не чувствовал своего тела. Только мерзкую дрожь внутри, как будто кровь свернулась.

"Мать. Она похоронила мать. У нее умерла мама. А я... А я сказал ей, что она слабачка. Что она убегает постоянно. И она ведь убежала. И от меня, и от боли".

- А она... как? - спросил он еле слышно.

- Сам как думаешь? - ответил Илья, - Не ест, не спит. Даже не плачет. Просто сидит и молчит. Я утром заходил к ней.

Илья вышел, оставляя Даню наедине со своими мыслями.

Он впервые почувствовал страх. Не за нее. За себя. Потому что ему показалось, что он навсегда проебал момент, в котором мог быть рядом.

***

Он не думал, просто ехал. Машина почти сама поворачивала. Илья сказал, что Ксюша с утра была дома. И Даня торопился, боялся, что с ней может что-то произойти, что-то непоправимое, после чего он бы потерял ее навсегда.

Он стоял перед ее входной дверью, как вкопанный, вслушиваясь в тишину квартиры. Колебался, вдруг ее не было сейчас дома? Хотя куда ей пойти, особенно в таком состоянии... Он постучал и снова вслушался в неколеблющуюся тишину, надеясь услышать хотя шорох. Затем снова постучал. И снова молчание. Даня вздохнул и уже начал собираться уходить, как услышал щелчок открывающейся двери. Он повернулся и застыл, с трудом узнавая Ермакову. 

Она стояла в дверном проходе, как застывшая статуя - в старом помятом сером худи, без макияжа, с запавшими, заплаканными глазами. Но не это врезалось ему в память.

Взгляд... Абсолютно стеклянный, мертвый. Словно она не понимала, что перед ней - живой человек, а не призрак.

- Привет, - выдохнул Кашин, всматриваясь в девушку.

Ксюша долго смотрела в ответ, словно она не понимала, что перед ней - живой человек, а не призрак.

- Зачем ты пришел? - спросила она наконец, безо всякой эмоциональной окраски в голосе.

- Я волновался.

Девушка пожала плечами:

- Не надо было, - тихо ответила она и отвернулась, заходя в квартиру.

Даня зашел вслед за ней и сел на пуфик, стоящий у стены при входе.

- Ты можешь ничего не говорить, если не хочешь. Но если нужно - я здесь.

Ксюша замерла у окна, бессильно выдыхая. Несколько секунд - и будто надломилась:

- Мама умерла...

- Я знаю. Илья рассказал.

- Неделю назад. Я сама все устроила. Морг, документы, похороны. Приехала тетка из Тулы на день, посидела, поохала, забрала к себе Федю, моего младшего брата, и уехала. Все, - она снова посмотрела на парня, - Это все, кто знал. Утром зашел Илья, ему тоже рассказала.

Даня не знал, что сказать. Горечь встала поперек горла, не давая ни вздохнуть, ни что-либо проговорить. Вина, тревога, бессилие - все это сковало его тело. Было неприятно.

- А почему мне не сказала?

- А что бы это изменило? - ее голос стал резким, - Ты бы пришел с цветами и словами "держись"? Сделал бы сторис в чб?

Кашин скривился, но промолчал.

- Ты ведь не знал, кто она, - добавила Ксюша, - Не знал, что она доживала последние дни со мной, когда уже не могла встать. И что я пела ей, потому что она засыпала только под мой голос. Ты ничего не знал и знать не хотел, Даня.

- Я хотел, - вырвалось у него, - Я просто не знал, как подойти. Ты ведь не подпускаешь.

- А ты не пытался, - жестко сказала девушка, - Ты загнал меня в удобные для тебя рамки: звукарь, исполнитель, прикольный человек рядом. Но когда я становилась неудобной, ты отстранялся, делал вид, что все нормально. А потом обижался, что я холодная.

- Не обижался, просто... - он замолчал.

Ксюша рвано выдохнула, и, наконец, сломалась.

- Я не умею просить помощи, никогда не умела. А когда все разваливалось - я просто ушла... в тишину. Я не хочу, чтобы меня жалели, я не умею быть слабой с кем-то.

Ермакова говорила все быстрее, срываясь на дыхание, как будто боялась замолчать, и больше не найти в себе сил снова говорить все это так открыто.

- Я выросла в одиночестве. Даже мама была - в основном - в своей болезни. Папа ушел от нас из-за этого, он просто не выдержал. У меня никогда не было "плеча", не было поддержки, не было вообще никого. А ведь надо было быть сильной - у меня ведь был Федя, он ведь маленький. Он делал вид, что ничего страшного не произошло, но по глазам видела - он все понимает. Это страшно. И когда ты появился, я... испугалась. Я знала, что если впущу тебя, ты уйдешь, как и все. Как и папа.  Так зачем тогда начинать?

- Я не хочу уходить, - тихо отозвался Даня.

- Но ты уйдешь, - в ее глазах стояли слезы, - Потому что я не красивая, когда плачу. Потому что у меня тяжелое прошлое. Потому что я не умею быть удобной. Потому что со мной тоже не легко и просто.

- А ты думаешь, я идеальный? - резко спросил Даня, - Думаешь, что со мной легко? Я всю жизнь боюсь, что если подпущу кого-то слишком близко, то меня ранят, предадут. Меня все предавали, Ксюша. Даже те, кого я считал своей семьей. И когда ты молчишь - я тоже боюсь. Думаю: вот, еще одна, очередная. Та, кто всадит нож в спину и уйдет, не попрощавшись.

Они молчали. И в этой тишине не было ни мира, ни согласия, только лишь нервы, похожие на оголенные провода.

- Тогда, может, мы просто... несовместимы? - еле слышно спросила Ксюша.

- Или просто оба слишком боимся, чтобы довериться.

Позже они сидели на полу ее кухни. Даня пил чай, Ксюша молча курила. Оба не издавали ни звука. Но молчание было иным - не ледяным, а выжженным, пережившим что-то тяжелое.

- Мама... Она любила слушать, как я пою, - вдруг прошептала девушка, выдыхая сигаретный дым, - Она говорила, что у меня голос звучит, как лето. И я все думаю - а как звучит лето?

Даня смотрел на нее тихо, не перебивая. Он просто слушал.

Девушка загасила сигарету, стряхивая пепел, потом повернулась к нему:

- Я не знаю, зачем ты пришел. Но спасибо, что не стал уходить.

Рыжий кивнул, потом, немного помолчав, сказал:

- Может, напьемся?