debesys

Небо над Клайпедой было покрыто тонкой вуалью облаков, как будто кто-то едва заметно провёл кистью по синему холсту. Море, хоть и находилось в стороне от центра города, всё равно чувствовалось – в воздухе витала прохлада, влажность, и лёгкий, еле ощутимый запах соли. Каменные брусчатые улочки отдавливали под ногами, и гулкие шаги парней растворялись в звуках города: где-то вдалеке звучала живая музыка – скорее всего, кто-то настраивал сцену, готовясь к вечернему саундчеку другого коллектива. На этот раз ребята не были вместе с Эмилией – та ушла с Антанасом сразу после репетиции. И Лукас не возражал. Он был даже слегка благодарен за эту возможность – побыть втроём, как раньше, как когда-то было.

Лукас шёл немного позади Йокубаса и Аланаса, не спеша, наслаждаясь каждым шагом. Воздух здесь был другим – чуть более тяжёлым, чем в Вильнюсе, наполненным гулом чаек, сквозняками улиц, запахами выпечки из булочной за углом и невысказанными обещаниями. Он был одет просто: чёрная футболка с выцветшей эмблемой группы, которую никогда не слушал, старая джинсовая куртка с порванным карманом и серые зауженные брюки, поношенные, но удобные. Кеды с потёртым носом и слегка разошедшейся подошвой будто знали каждый поворот литовских тротуаров. Волосы он не стал укладывать – просто собрал в небрежный пучок, позволяя нескольким прядям вываливаться и щекотать шею, когда ветер усиливался.

Йокубас был в футболке с абстрактным принтом, такого яркого бирюзового цвета, что он выбивался из всех местных тонов. Поверх – лёгкая куртка цвета мокрого асфальта, которую тот почти сразу стянул и перекинул через плечо. Аланас выглядел, как всегда, слегка небрежно и нарочито расслабленно: белая майка, рубашка в клетку, небрежно расстёгнутая, и широкие светлые джинсы, местами испачканные краской. На плече – чёрный шоппер с какими-то наклейками, вероятно, он снова что-то таскал для своих поделок.

Они шли по тихой улице, вдоль которой выстроились невысокие здания – старинные, с облупленной штукатуркой и окнами, обрамлёнными деревянными ставнями. Из какого-то окна доносился запах кофе и корицы, Йокубас задержался на секунду, будто хотел заглянуть внутрь, но промолчал и пошёл дальше. Под ногами перекатывались тени от листвы: сквозь редкие облака пробивалось солнце, отражающееся на окнах припаркованных машин, ослепляя, но приятно.

Магазин, в который они зашли, оказался чем-то средним между лавкой сувениров и антикварной мастерской. Внутри пахло древесиной, полиролью и чем-то пряным. Аланас первым подбежал к полке с керамикой, крутанулся на пятках и в этот момент локтем зацепил узкий край стеллажа. Звук разбившейся вазы разнёсся п помещению, как выстрел. Продавщица – женщина средних лет с ярко накрашенными губами и очень уставшими глазами — только вздохнула. Лукас, не дожидаясь ни слов, ни взглядов, достал бумажник и молча кивнул. Он выбрал другую вазу — с неброским узором из тонких синих линий по песочно-жёлтому фону — и положил рядом с разбитой на прилавок.

Никто не сказал «спасибо», никто не извинился. Они просто вышли обратно на улицу, как будто всё это было частью их привычного маршрута. Лукас шёл чуть в стороне, держа покупку в пакете, чувствуя её вес — незначительный, но почему-то ощутимый. Он думал, что Эмилии понравится. Или, по крайней мере, она сделает вид, что понравится. Иногда этого было достаточно.

Они добрались до набережной уже ближе к закату. Свет стал тёплым, почти золотым, и волны катились к берегу с мягким шипением. Вдоль линии воды тянулась узкая дорожка, вымощенная серыми плитами, по которой гуляли семьи, бегали дети, катались на велосипедах подростки. Парни присели на бетонное ограждение, спустив ноги вниз. Вода плескалась где-то рядом, и казалось, что весь город будто стал тише. Воздух был солоноватым, с едва заметной горчинкой.

— Помнишь, как в двадцать первом мы здесь сидели до двух ночи? — вдруг сказал Йокубас, не отрывая взгляда от горизонта. — Ты тогда чуть не упал в воду.

Лукас усмехнулся, но ничего не ответил. Он действительно помнил. И то, как мокрые кеды хлюпали на обратном пути. И как потом заболел на три дня. И как всё равно стоило того.

Аланас достал телефон, что-то щёлкнул, но экран быстро погас. Он убрал его обратно и просто смотрел, как солнце клонится к морю. Ветер трепал ворот рубашки, и с каждым порывом казалось, что ночь уже близко, но она всё никак не наступала. Было ощущение замедленного времени, как будто этот вечер не спешил уходить. И никто из них не торопился — ни домой, ни в шумные компании, ни к новым историям. Всё, что им было нужно, находилось здесь: мягкое, выцветшее солнце, звук прибоя, старые друзья и знакомая тишина между фразами.
Когда они вернулись, город уже начал угасать. Фонари только-только зажглись, и их тусклый свет ложился на асфальт мягкими пятнами. Небо стало тёмным, глубоким, с намёком на звёзды, но ещё без них. В этом полусумраке Клайпеда казалась ещё более уютной — как комната с задернутыми шторами, где пахнет лавандой и пылью. Лукас шёл немного впереди, неся ту самую вазу в пакете. Он чувствовал, что день подошёл к концу. Спокойно, без акцентов. Но оставив после себя что-то важное. Даже если сам он пока не мог назвать, что именно.

***

Утро выдалось немного пасмурным. Над городом расстилался ровный сероватый свет, словно сам воздух стал плотнее и мягче, затянуто светло-серыми облаками, как будто Клайпеду прикрыли тонкой вуалью. Это не мешало, не угнетало — напротив, в этом свете было что-то мягкое, размытое, позволяющее глазам отдыхать после вчерашней яркости и долгих прогулок. Воздух пах морем и кофейными зернами: поблизости открылись первые кофейни, и по улицам понемногу растекался аромат свежесваренного напитка, смешанный с влажной солью прибоя.

Лукас проснулся один из первых. Комната в отеле была полутёмной, лишь рассеянный утренний свет пробивался сквозь плотные шторы. Он некоторое время лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как спокойствие утра проникает под кожу. Сегодня был концерт. Не просто выступление — фестиваль, пусть и не масштабный, но важный. Важно не количество зрителей, а то, что они будут здесь ради музыки. Ради них.

Он поднялся, надел мягкую серую футболку с короткими рукавами, старые штаны из плотного хлопка, которые носил ещё на студийных записях, — удобные и немного потертые, в них чувствовалась история. Поверх накинул тёмно-зелёную куртку — тонкую, ветровку. Он почти не красился — разве что провёл пальцами по бровям, чтобы пригладить идущие вразнобой волоски. Волосы были немного растрёпаны, и он не стал их укладывать. Пускай всё будет по-настоящему.

На завтраке в лобби гостиницы царила лёгкая суета. Йокубас пришёл в свитшоте цвета охры, с заспанными глазами, но уже успел прихватить два круассана. Аланас — в кожаной куртке поверх белой футболки и тёмных джинсов, выглядел неожиданно собранно, но в его глазах читалось лёгкое предвкушение — тот момент, когда что-то должно случиться, но ты ещё не знаешь, что именно. Эмилия появилась позже, рядом с Антанасом. Они выглядели гармонично: она в светло-синем пальто, длинном, с поясом, и джинсах; он — в чёрном поло и шарфе, небрежно перекинутом через плечо. Они почти не разговаривали — просто обменивались короткими взглядами и редкими фразами.

Саундчек начался ближе к полудню. Сцена стояла на площади у старого театра, прямо напротив выложенной брусчаткой улицы. За сценой — море флагов, киосков с кофе и едой, шатры с мерчем, немногочисленные стенды местных лейблов. Звук был ещё не идеально настроен, но Лукас чувствовал, как гитара отзывается в теле, будто соединяется с позвоночником. Йокубас слегка покачивал головой в такт метронома, отбивая темп на барабанах. Эмилия проверяла бас, делая это методично и без спешки. Она почти не смотрела в сторону Лукаса, но каждый из них чувствовал: всё под контролем.

Репетиция прошла спокойно. Когда закончили, на площади уже собирались первые зрители. Группе выдали бейджи и купоны на напитки. Оставалось несколько часов до начала выступления.

Лукас отошёл от сцены и на время растворился в толпе. Он заметил, что Аланас и Йокубас остались рядом, переговаривались о чём-то у ларька с хот-догами. Эмилия и Антанас исчезли в стороне — видимо, пошли пройтись отдельно. Это не вызывало ни раздражения, ни ревности — было просто. Он знал, что они тоже часть этого дня, даже если временно исчезли из поля зрения.

Он купил себе бутылку воды, устроился на ступеньках здания неподалёку и просто смотрел. Люди собирались в группы, обнимались, улыбались, перелистывали бумажные афиши. Кто-то настраивал фотокамеры, кто-то распаковывал винилы с подписью участников прошлогоднего феста. Пахло жареным сыром, пивом, карамелью. Из дальнего угла доносилась музыка: другую сцену проверяли. И в этом всём было что-то удивительно живое.

Когда наступил их час, солнце пробилось сквозь облака. Сцена осветилась золотом. Лукас стоял на ней, щурясь от света, с гитарой в руках. Он почувствовал, как напряглись пальцы, как тяжелеет грудь — не от страха, а от волнения, от чего-то древнего, знакомого каждому музыканту. Он сделал шаг к микрофону, вдохнул и позволил себе чуть улыбнуться.

Зрители начали аплодировать ещё до первого аккорда. А потом музыка пошла. С первой — немного грубой, сырой, но искренней песни, до последней — почти шепчущей, тихой, как вечерний бриз. Люди под сценой пели вместе с ними. Кто-то знал слова, кто-то просто тянулся за настроением. Пальцы Лукаса двигались автоматически — так, будто это не он играл, а гитара вела его за собой. Он ощущал вибрации в теле, как будто ноты были частью него.

Эмилия стояла немного в стороне, чуть наклонившись вперёд, с вниманием следя за каждым звуком. Аланас иногда наклонялся к микрофону, подпевая в хоре. Йокубас отбивал ритм с лёгкой улыбкой, то закрывая глаза, то подмигивая прохожим. Публика хлопала, кто-то даже начал танцевать. Сцена дрожала от басов, от движения, от энергии.

Пятая песня была последней. После неё Лукас остался на несколько секунд у микрофона, просто глядя вперёд. Он знал, что этот момент не повторится — не буквально. Каждое выступление уникально, каждый зал, каждый свет. Он поклонился. Им аплодировали все. Краткий миг вечности.

После концерта всё стало легче. Словно что-то было отдано, и теперь можно просто быть. Они собрались на бэкстейдже — в тени шатра, где пахло кофе, пластиком и чуть-чуть потом. Кто-то протянул бутылку воды. Аланас уже пил своё пиво, развалившись на пластиковом стуле. Эмилия села рядом, сняла пальто, поставила бас на подставку и уселась с соком. Йокубас ел круассан, откровенно счастливый.

— Не думал, что подпоют, — сказал он, обращаясь к остальным. — Это же не Вильнюс.

— Зато лучше, — буркнул Аланас. — Там мы просто фон для селфи. А тут — слушают.

Лукас не ответил. Он просто сидел, ощущая, как тело отзывается после сцены, как будто каждая мышца запомнила ритм, и теперь повторяет его в такт биению сердца. Он смотрел, как солнце садится за крыши домов, окрашивая небо в янтарные оттенки.

Вечером они долго не расходились. Сидели на скамейках у набережной, ели шаурму из бумажных пакетов, пили газировку и разговаривали. Не о музыке, не о концертах — о каких-то мелочах. Йокубас рассказывал анекдоты, Аланас вспоминал про случай с фанатом в Паневежисе, Эмилия слушала, немного прикрыв глаза от усталости. Антанас смотрел на неё, не вмешиваясь. Лукас сидел чуть поодаль, просто слушая. Ветер с моря становился холоднее, но в нём было что-то родное, будто напоминание, что всё, что происходит сейчас — настоящее. Их. На память. Впервые за долгое время он чувствовал себя частью чего-то живого.

В ту ночь он не мог уснуть долго. В голове всё ещё звучала сцена, шум толпы, запахи, свет. Он лежал на кровати в отеле, глядя в потолок, и думал о том, как много в этой жизни мимолётного. И как важно уметь его замечать, удерживать, хотя бы в себе. Хотя бы до утра.

***

Солнечный свет лился в окно, мягкий и чуть пыльный, словно время в этом утре замедлилось. Эмилия сидела на подоконнике, подтянув колени к груди и обняв их руками. На ней была простая белая рубашка, длинная, почти мужская, с закатанными рукавами. Её волосы были растрёпаны, как после сна, но она не спешила приводить себя в порядок. За окном внизу уже начинал оживать город — лёгкий шум машин, редкие голоса, запах свежеиспечённого хлеба и ветра, что проникал сквозь приоткрытую щель.

Прошло несколько дней после фестиваля, но в теле ещё оставался отголосок сцены: гул, эмоции, дрожание в пальцах. Сегодня у неё был выходной — редкий момент тишины. Антанас с утра ушёл по делам: говорил что-то про лейблы, про расписание, но она не вникала. В такие дни Эмилия предпочитала быть одна.

Она встала, налив себе чай в тёмно-зелёную керамическую кружку, на дне которой когда-то была трещинка, заклеенная прозрачным клеем. Чай был мятным, с лёгкой горечью. Эмилия пила его медленно, стоя у окна. Потом переоделась в светло-серый свитер, джинсы, натянула удобные кеды и накинула на плечи сумку через плечо — небольшую, из парусины, уже местами потёртую.

Выйдя на улицу, она почти сразу направилась к знакомому цветочному магазину. Здесь она была уже не раз — место с сухоцветами, где витрина всегда была украшена натуральными венками и бледно-лиловыми гирляндами из лаванды. Продавщица, женщина в очках и с косой до пояса, кивнула ей, не произнеся ни слова. Эмилия побродила между полками, перебирая пальцами сухие травы, вдыхая запах полыни, бессмертника и эвкалипта.

Она выбрала несколько светлых веточек, перевязанных бечёвкой, чтобы поставить в вазу — ту самую, что Лукас купил после того, как Аланас случайно разбил аналогичную в магазине. Это был милый жест, неожиданно тёплый. Они почти не говорили с ним тогда, просто шли рядом, но и этого оказалось достаточно. Воспоминание вызвало лёгкую улыбку, и Эмилия вышла из магазина, аккуратно положив покупку в сумку.

Погода была безупречна: тёплое солнце, ветер играл с подолами пальто прохожих, в воздухе чувствовалась ранняя осень, ещё не опавшая, но уже другая. Она шла медленно, без цели, пока не заметила знакомую фигуру на террасе небольшой кофейни. Девушка в ярко-оранжевом пальто, с короткой стрижкой и солнечными очками, снятыми на лоб — Анна. Бывшая одноклассница. Они не виделись лет десять.

— Эмилия? — удивлённо произнесла девушка, поднимаясь. — Боже, ты совсем не изменилась!

Они обнялись легко, почти формально, и вскоре уже сидели за столиком, заказывая кофе. Анна заказала латте с кокосовым молоком, Эмилия — обычный чёрный без сахара. Внутри кофейни играла тихая музыка — старый джаз с примесью соул, всё звучало приглушённо, как будто из-под воды. Время текло неторопливо.

Анна оказалась той самой, кто уехал за границу, училась на музыкального менеджера, потом осталась в Берлине, теперь работает с молодыми группами. Говорила много, энергично, с жестами. Эмилия слушала сдержанно, кивая, редко вставляя что-то. Её не тяготило молчание — она просто чувствовала, как реальность разворачивается медленно, как музыка за стеклом.

Разговор зашёл о прошлом. О школе, о группе, в которой Эмилия начинала — первой, ещё до Katarsis. Анна вспомнила, как Эмилия пела на сцене во дворе, как казалась замкнутой, но в музыке — живой.

— Ты изменилась, — сказала она тихо, — но осталась собой. И это круто.

Эмилия улыбнулась, глядя на свет в её волосах. Что-то в этих словах отзывалось нежностью. Они ещё немного посидели, обмениваясь контактами, и расстались легко, без обязательств. Просто мимолётная встреча — такая, какие случаются раз в десятилетие.

Вечером Эмилия вернулась домой. Комната была наполнена мягким светом. Она разложила сухоцветы в вазу, поставила её у окна. Сварила себе чай и села на пол, у стены, смотря, как вечер окрашивает стены в янтарный оттенок. День прошёл тихо. Без событий, но с ощущением глубины.

***

В Вильнюсе стояла предгрозовая погода — густой, тяжёлый воздух пах раскалённым днём камнем, пыльцой и начавшими увядать каштанами. Вечер мягко накрывал город: фонари уже зажглись жёлтым светом, но небо всё ещё было светло-синим, почти акварельным.

Йокубас шёл медленно, будто никуда не спешил. В рюкзаке у него лежали барабанные палочки, аккуратно уложенные в чехол, в кармане перекатывалась мятная карамель. Телефон заряжался от пауэрбанка. В наушниках играла лёгкая, яркая песня, с ритмом, под который хотелось идти по лужам и не замечать, как осыпаются листья с деревьев.

Город звучал фоном: далёкий гул трамвая, цокот каблуков, скрип открытого окна в маршрутке, чей-то смех, обрывки разговоров на литовском и польском. Всё это вплеталось в музыку, образуя живую ткань дня.

Он дошёл до перекрёстка и остановился. Справа — старое здание бывшей почты, облупившееся и исписанное граффити. Слева — узкий переулок, в котором почти прятался небольшой музыкальный магазин с тусклой неоновой вывеской. Йокубас свернул туда.

Внутри было прохладно и тихо — не мёртвая тишина, а такая, которая бывает перед первым аккордом. Пахло деревом, лаком, старой пылью, перемешанной с чем-то металлическим. За прилавком сидел продавец с длинным носом и чёрным свитером, на котором были вывязаны ноты.

— Привет, — кивнул он.

— Привет. Можно немного? — Йокубас кивнул в сторону барабанной установки в глубине.

— Как всегда. Только недолго — соседи жалуются после девяти.

Он прошёл в конец, минуя витрины со струнами, гитарными педалями и наборами палочек. В углу стояла старая барабанная установка — не для продажи, просто "для своих". Йокубас уселся, надел другие наушники — уже студийные, подключённые проводом, открыл телефон и выбрал меланхоличный трек с чувственным ритмом.

Он начал играть аккуратно — сначала копируя партию, потом плавно переходя к вариациям. Лёгкий брейк, сдвинутый акцент, почти импровизация. Всё звучало чуть глуше, чем вживую, но от этого только теплее. Пальцы двигались автоматически, тело подстраивалось под ритм. Он почти не думал — просто слушал, чувствовал.

Через двадцать минут он остановился. Записал короткое видео — без лица, только руки и установка. Куплет и припев. Без монтажа. Лёгкий шум помещения, вибрации от бочки. Он выложил сторис. Он подписал видео просто: "mood of the day."

Реакции он не ждал — это было сделано исключительно для себя, чтобы сохранить ощущение момента. Но уже через несколько минут пришло уведомление о репосте. Йокубас машинально разблокировал экран — и замер: его видео опубликовал у себя барабанщик той самой группы, чью композицию он исполнял. Он не только отметил сторис у себя, но и написал пару слов: «Спасибо за тёплый кавер. Чувствуется душа. Удачи тебе!»

Пальцы у Йокубаса слегка задрожали, но он улыбнулся. И этого было достаточно.

Он вышел из магазина уже в сумерках. Лёгкий дождь едва касался лица — несколько капель на рукавах куртки, почти незаметно. На улице пахло мокрым асфальтом и печёным хлебом из соседнего киоска.

На площади у старого храма играли уличные музыканты — контрабас, голос, кахон. Что-то балканское, чуть хриплое, с щемящим настроением. Йокубас замер, вслушался. Отдал пару евро. Один из музыкантов кивнул ему с благодарностью. В этой сцене было что-то киношное — как будто время разложилось на кадры.

Он включил в наушниках живую запись — концерт с плохим звуком, но настоящей атмосферой. Невнятные выкрики фанатов, лёгкий перегруз, голос. Музыка накрыла с головой — как волна. И в этой волне Йокубас почувствовал не копирование, не подражание, а родство. Смысл. Желание играть.

Дома было тихо. Он разулся, скинул куртку на спинку стула, налил себе мятный чай и сел у открытого окна. За окном был вечерний город — в огнях, в каплях, в звуках сирен и чужих разговоров.

Он проверил телефон. История уже набрала пару сотен просмотров. Несколько сообщений: добрые, искренние, без пафоса. Йокубас поставил телефон в сторону. Улыбнулся. Не широко. Просто себе. От усталости, от тихой радости.

Музыка больше не играла. Но в голове ещё звучали барабаны. Переходы. Сильная доля. И какая-то тёплая благодарность.

Он допил чай. Погладил край барабанного чехла, лежащего на полу, и прислонился к стене. Вечер был без слов. Без громких разговоров, без встреч. Но он был настоящим.

И именно такие вечера остаются в памяти надолго.

***

День начался с тумана. Он лёг на крыши и тротуары, медленно растворяя очертания города в серо-молочной дымке. Машины скользили по влажному асфальту, прохожие спешили по своим делам, закутавшись в шарфы, молчаливые, словно сам утренний воздух не терпел громких слов. Воздух был влажным, липким, тяжёлым, с запахом сырой плитки, чая и раннего дыма от где-то включённого камина.

Аланас проснулся поздно. Он никуда не торопился. Чай, душ, старая футболка с почти стёртым принтом, куртка, наушники в кармане. Сегодня он не был ни гитаристом, ни частью сцены — просто человек, которому нужно было немного тишины в шуме.

Клуб, куда он зашёл вечером, был ему знаком и одновременно чужд. Небольшое пространство, деревянные столы, чуть потрёпанная мебель, барная стойка, где газировку наливали в стаканы, а чипсы подавали в мисках. Он заказал газировку, сел у стены, подальше от освещённой сцены, просто наблюдая.

На сцену вышла незнакомая группа. Их не было в афишах, но в их присутствии была какая-то честность. Девушка у микрофона смотрела мимо зала, басист казался сосредоточенным, барабанщик едва поднимал взгляд. Музыка началась без лишних слов — глубокий, медленный ритм, атмосферный вокал, что-то между инди и пост-роком.

Аланас откинулся на спинку стула, сделал глоток из соломинки, механически потянулся к чипсам. Музыка его захватила. Пальцы постукивали по краю стола в такт.

На третьей песне что-то пошло не так. Гитарист сбился, попытался ещё раз — не получилось. Он скривился, потер запястье и отошёл вглубь сцены, оставив подключённую гитару без внимания. Остальные продолжали играть, но что-то в песне стало расползаться. Басист старался держать ритм, вокалистка оглянулась в сторону, в её взгляде мелькнула растерянность. Гитара молчала. Она лежала на подставке, покинутая, почти оскорблённая.

Никто не звал. Никто не просил. Но Аланас уже встал. Сделал глоток газировки, прошёл между столами — спокойно, уверенно. Кто-то шепнул что-то соседу, кто-то просто удивлённо посмотрел. Он поднялся на сцену, не встретившись взглядом ни с одним из участников, взял гитару, проверил строй. Не спросил разрешения. Просто занял место гитариста и вошёл в ритм.

Он подхватил звучание с того, что уже играли. Не с начала — с середины, как будто шагнул внутрь уже движущегося поезда. Сначала осторожно, потом увереннее. Поддержал вокал, вплёлся в ритм, дал динамику. Басист кивнул почти незаметно. Барабанщик чуть прибавил темп. Песня ожила.

Никто на сцене не остановился. Никто не удивился вслух. Они просто продолжили — приняли его так, как вода принимает каплю.

Музыка длилась ещё пару минут. Когда она закончилась — не резко, не внезапно, а будто растворившись — в зале повисла тишина. Потом — хлопки. Сначала неуверенные, затем громче. Несколько человек поднялись, кто-то улыбался.

Аланас выключил гитару, аккуратно поставил её на место. Не посмотрел ни на кого. Сошёл со сцены, прошёл мимо барной стойки, где его газировка уже остыла. Он не стал пить. Надел куртку, поправил капюшон и вышел.

Группа осталась на сцене только на секунду дольше, а потом тоже ушла. Музыка оборвалась. И клуб снова стал просто клубом.

Аланас шёл по прохладной улице, не включая музыку в наушниках. Пальцы ещё ощущали дерево грифа, и в груди всё ещё звучал ритм. Но он не оглядывался.

Сегодня он просто сделал то, что было нужно. И этого было достаточно.