debesys

Клуб дрожал от звука. Люди кричали, хлопали, прыгали, тянулись к сцене – всё кипело, как всегда. Воздух пах потом, пивом и кабелями. На сцене – свет. Он падал острыми лучами, прорезая дым и тела. Они играли уже четвёртую песню, и Лукас знал, что она заканчивается на куплете. Левый монитор фонит, гитара звучит немного глуше, чем хотелось бы, но никто, кроме него, не заметит.

Он не чувствовал ничего. никакого драйва, никакой паники, даже усталости – просто полное, бездонное «ничего», сквозь которое он двигался, будто рыба в воде: механически, привычно, с выработанным за годы автоматизмом.

Толпа кричала его имя, хлопала, кто-то что-то крикнул – он кивнул в сторону, машинально, и продолжил играть. Пальцы бегали по грифу с точностью скальпеля. Всё звучало, как должно. Гитара – чисто. Голос – в тон. Паузы – в ритм. Он мог бы закрыть глаза и всё равно сыграть безошибочно. Но их он не закрывал. Он смотрел прямо в толпу и не видел в ней ничего, кроме света от телефонов и открытых ртов.

Сцена вспыхивала, мерцала, гасла. Свет пробивал его насквозь, но не оставлял следов. Он не чувствовал даже тепла ламп. Всё было, как в плохом сне, в котором ты говоришь, но не слышишь себя, бежишь, но стоишь на месте. Всё это уже было раньше – и будет ещё. Он знал, когда будет следующий концерт. Знал, когда следующий репетиционный день. Знал, где его вещи, где его голос, где его место в этой комнате.

Он стоял и звучал.

Последняя песня – энергичный трек, публика сходит с ума. Кто-то кидает вверх пластиковый стакан. Кто-то подпевает. Кто-то прыгает. Он поёт, даже выкрикивает, и лицо у него напряжённое, как положено. Фото получится отличное. В этом он больше не сомневался.

Когда всё закончилось, и софиты погасли, он не остался.

Он пустился со сцены первым, быстро, не глядя на зал. За кулисами кто-то протянул бутылку воды – он взял. Кто-то похлопал по плечу – начало невидимо тянуть вниз. Быстро прошёл через закулисье, открыл чёрный ход, вышел наружу.

Холодный воздух улицы встретил его, как выдох. Тихо. Сырой асфальт отражал блики от фонарей. Он присел на бордюр. Достал сигарету. Руки дрожали, как от усталости, но он е ощущал её. Просто несло остатки энергии, которую некуда было девать. Он зажёг. Вдох. Дым обжёг лёгкие. Глаза слегка заслезились.

Он посмотрел перед собой – на мокрые ботинки, на серый бетон, на пыль у обочины. Слышно было, как на улице кто-то смеётся. Кто-то вышел покурить. Кто-то говорит по телефону. Кто-то живёт.

Он молчал. Курил. Пепел падал на асфальт.

Сколько времени прошло – он не заметил. Просто встал, закинул капюшон и пошёл. Без прощаний, без фото, без слов. Он знал, что они потом напишут. Может, даже позвонят. Он не ответит.

Квартира встретила его тишиной. Свет в прихожей не включал – пошёл сразу на кухню. Открыл холодильник. Светлая пустота. Банка томатного соуса и пачка сего-то, срок годности которой истёк неделю назад. Закрыл дверцу.

Прошёл в комнату. Гитара стояла у стены. Он провёл пальцем по струнам – тихий звон. На секунду возникла мысль: может, записать что-то? Но она исчезла так же быстро, как и появилась. Он спустился на диван, не раздеваясь. Обувь так и осталась на ногах.

Потолок был серым, тёмным. Уличный свет дрожал на стене.

Он слышал музыку – обрывками, неуловимо. Как будто из памяти. Как будто кто-то включил плейлист под водой. Гитарные аккорды, но слишком медленные. Слова – без рифмы. Басы – глухие. Он знал, что это внутри него, но вытаскивать наружу не хотел. Музыка текла по нему, как слабый ток. Не бил. Не грел. Просто был.

Телефон завибрировал. Он не посмотрел.

Экран горел в темноте.

Сторис друзей – кадры концерта. Чьё-то фото со сцены. Его лицо на переднем плане. Подпись: «Разорвали!». Кто-то отметил его. Он посмотрел. Лайк не поставил. Просто заблокировал телефон.

Снова лёг. На этот раз – лицом в подушку.

И пока мир по ту сторону экрана жил, гудел, кричал – он лежал в тишине. Без сна. Без желания. Без звука.

И внутри всё ещё звучала музыка, но будто не его. Словно кто-то другой пытался что-то сказать через него – но не нашёл слов.

***

Утро начиналось поздно. Серое, неохотное, с дождём, который не прекращался уже второй день. Капли тяжело оседали на стекле, разбегаясь в кривые дорожки, стирая очертания улицы. Кофейня, в которой он сидел, была почти пуста. За стойкой зевал бариста, в углу играл кто-то на ноутбуке, и только редкие посетители заходили, отряхивая зонт у входа.

Лукас сидел у окна. Капюшон был сброшен, волосы влажные – не стал сушиться. Перед ним стояла кружка с крепким, горьким кофе. Он сделал пару глотков, медленно, будто проверяя на вкус каждый миллилитр. Телефон лежал рядом, тусклый экран мигал сообщениями. Он открыл мессенджер: пара голосовых, пропущенные вызовы, ссылки на видео. Не нажимал ни на одно. Просто листал и смотрел знакомые аватарки, будто ждал, что от этого станет понятнее, зачем он вообще сюда пришёл.

Он включил камеру и навёл фокус на кружку. Снял короткое видео: пар из чашки, дождь за окном, приглушённый свет лампы. Пересмотрел, будто в поиске смысла, и заблокировал экран. Ничего не выложил.

Он почти не ел. Заказанный завтрак так и остался нетронутым. Внутри было тихо, нон не мирно. Просто пусто. Он сидел, слегка склонившись вперёд, слушая шум дождя и гул мыслей.

Прошло около сорока минут, прежде чем он поднялся. Надел куртку, оставив кофту на спинке стула. Привычный вес тела, привычная тяжесть дыхания.

Улица встретила его сыростью и ветром. Наушники не работали – один из низ снова вышел из строя. И он не стал включать музыку. Просто шёл. Под ногами хлюпала вода, машины проезжали с брызгами, иногда слишком близко.

На углу он заметил уличного музыканта. Парень в светлой ветровке стоял с гитарой под навесом. Пел негромко, немного дрожащим голосом. Люди проходили мимо, кто-то кидал монеты. Лукас остановился. Не потому что хотел слушать – скорее, потому что что-то зацепило. Он смотрел на этого парня, на его пальцы, бегущие по струнам, на открытый футляр у ног.

И просто стоял. Молча. Минуту. Может, две. Слушал ли он? Неизвестно. Мысли уходили внутрь, глубоко, в серое вязкое пространство, где музыка была не звуком, а тишиной. Он не подошёл ближе. Не сказал ничего. Не кивнул. Просто остался – и так же молча ушёл, растворившись в толпе. Музыканта он так и не услышал.

Вечером квартира встречала тишиной. Лукас скинул мокрую куртку, повесил её на ручку двери, оставив за собой следы с обуви. Свет он не включал. Окна оставались серыми, комната – неразличимой по цвету.

Он достал гитару и сел на пол. Пальцы нашли аккорды, но звук был странным – будто с чужого инструмента. Он не знал, что хочет сыграть. Просто нащупывал – глухие, тихие ноты, срывающиеся в пустоту. Несколько петель, одно и то же достижение. Струны вибрировали, воздух колебался от еле заметных частот.

Он включил диктофон на телефоне. Записал один фрагмент – чуть дрожащий звук, будто фон издалека. На кухне капала вода из снова протекающего крана, из подъезда донёсся далёкий голос. Всё это тоже попало в запись. Он не остановил её сразу – просто поставил телефон рядом и продолжал играть, не глядя, не вслушиваясь, будто это кто-то другой делал это за него.

Когда остановился, запись шла уже четвёртую минуту. Он нажал «стоп», сохранил файл без названия. Сложил гитару обратно. Не переслушал.

На полу осталось тёплое пятно от его тела. Воздух в комнате был плотным, почти влажным. Он лёг на спину, глядя в потолок. Там ничего не было. И этого было достаточно.

***

Утро было солнечным. Тёплые лучи пробивались сквозь шторы, играли на стенах и мебели, вырезая яркие полосы света в полумраке комнаты. Лукас открыл глаза, не сразу сообразив, где находится. Воздух пах чуть-чуть поджаренным хлебом, но на кухне никто не готовил – просто в памяти всплыло что-то, связанное с детством, с тем, как по утрам пахло у бабушки.

Он потянулся, встал, прошёлся по комнате босиком. Ступни ощущали прохладу пола. Погода за окном не располагала к драме, но это не имело значения. Внутри ничего не менялось. Пустота оставалась той же – просто сегодня она была залита солнцем.

Он заварил чай. Простой, чёрный, без сахара. Не потому что хотел, а потому что должно быть хоть что-то. Пока вода грелась, он листал телефон. Сторис, лайки, репосты чужих песен. Улыбки, студии, вечерние огни. Бессмысленные надписи: «мы живём ради этого», «наконец-то суббота», «в моменте». Все, кто казались такими же уставшими, как и он, в ленте вдруг казались невероятно живыми.

Он вышел из дома. В магазине выбрал хлеб, пару помидоров, банку консервов и сыр. Ничего сложного. Пока стоял в очереди, заметил знакомую мелодию из динамика – старая песня, которую они когда-то исполняли. Он не улыбнулся. Просто заметил, и всё. Вышел, не дождавшись припева.

Дома приготовил бутерброды и поставил чайник ещё раз. Сел на подоконник с кружкой, одной ногой касаясь пола, другой – опираясь в раму. На коленях лежал телефон. Он снял короткое видео: чай в солнечном луче, капля на стекле, тишина. Добавил надпись: «неделя без концертов» - и выложил в сторис. Через пару минут пришёл первый ответ: «Заслужил». Он не ответил.

Репетиция началась ближе к вечеру. Они собрались в знакомом помещении: стены, изрисованные маркерами, куча проводов, инструменты. Чайник кипел в углу. Кто-то уже расставлял барабаны, кто-то искал, куда подключиться.

Лукас сидел в углу, глядя на свою гитару. Пальцы касались струн, проверяя строй. Потом он просто начал играть. Без вступлений, без реплик. Что-то медленное, обволакивающее, с ритмом, который ни к чему не вёл. Он играл так, будто внутри ничего не происходило. Или, наоборот, происходило слишком много.

Остальные постепенно подключились. Сначала Йокубас – лёгкий бит, почти невесомый. Потом Аланас – скользящие аккорды, дополняющие меланхолию. Эмилия подошла последней, взяла бас и сдержанно, мягко вкралась в общую структуру звука.

Получился не трек, ни что-то иное. Просто джем, медитативный, как затянутое дыхание. Кто-то сказал «запиши это». Лукас кивнул, но не стал. Он уже записал – включил диктофон, пока никто не смотрел.

Спустя сорок минут он встал. Поставил гитару, налил себе чай. Сел на подоконник, закутался в худи. Остальные о чём-то болтали – о мемах, еде, обложке для нового сингла. Он не слушал, но был рядом. И этого хватало.

В сторис он выставил фрагмент записи. Без звука, только видео: гитара, чай, лучи заходящего солнца. Написал: «тише, чем обычно». Несколько человек отправили сердечки. Один подписчик написал: «так красиво, что больно», Лукас прочёл, отложил телефон и закрыл глаза.

Вечером он вернулся домой, купив по дороге пару йогуртов. На кухне включил свет впервые за день. Было непривычно ярко. Он быстро поел, вымыл посуду и вернулся в комнату. Включил ноутбук, нашёл вчерашнюю запись. Послушал.

Там был весь он. Все недосказанности, вся его нежность, скрытая под слоями усталости, все его мысли, что никогда не станут словами. Он добавил реверберацию, немного подрезал шум. Не менял суть. Сохранил под именем «без даты».

На улице уже темнело. Он выключил свет, открыл окно. С улицы доносились звуки: чьи-то шаги, лай собак, автобус на повороте. Город жил. Он – нет. Но он и не умирал. Он был где-то между.

В ленте появился новый пост от Аланаса – закат и надпись: «люблю лето». Эмилия выложила фото старой афиши и подписала: «странно, что это было». Йокубас выложил мем про барабанщиков и подпись «ну вы поняли». Лукас поставил лайк каждому. И закрыл приложение.

Он лёг, обняв подушку. Под пледом было тепло. И тихо. Не лучше и не хуже, чем обычно. Просто день. Один из многих. Но в нём всё же что-то сыграло. И этого хватало.

***

Лучи скользили по крышам, по ветвям деревьев, ложились длинными полосами на плитку тротуаров. Деревья лениво покачивались, отражения листвы прыгали по окнам. Воздух пах чем-то далёким, пыльным, нагретым – запахом, который бывает только в старых районах, где асфальт потрескан, а возле домов растёт дикая мята.

Лукас встал позже обычного. Ночь была неспокойной – он долго лежал, смотря в потолок, потом на кухне пил воду, потом снова лежал. Сейчас же он просто сидел в кресле у окна, с чашкой чая в руках, наблюдая, как по тротуару идёт женщина с большим пакетом апельсинов. Каждый её шаг казался отмеренным.

Он потянулся, надел худи и вышел в магазин. Нужно было купить что-то к обеду. По дороге включил музыку – в ушах звучала чья-то чужая демка, найденная на СаундКлауд. Что-то очень сырое, с плохим звуком, но цепляющее. Он не знал, кто это, но это не имело значения. Сегодня вообще многое не имело.

Магазин был полупустым. Взял пасту, сыр, кабачки, немного кофе. Посмотрел на полку с алкоголем, но прошёл мимо. На кассе продавщица спросила, нужен ли пакет, он мотнул головой.

Дома Лукас приготовил пасту с кабачками и сыром. Просто, но с каким-то усилием – всё происходило медленно, как будто он варил не макароны, а клей для починки себя. Он ел молча, не включая музыку. Потом вымыл посуду, вытер стол, снова сел на подоконник и водил пальцами по струнам гитары.

Вначале – просто аккорды, потом простая линия мелодии. Руки двигались почти машинально. Он не искал настроение – просто ловил ощущение. Что-то среднее между лёгкой апатией и странным миром внутри, похожим на тишину. Иногда мелодия срывалась, пальцы промахивались, и он ничего не испавлял. Пусть будет, как есть.

Позже он включил запись. Вырезал кусок, добавил простейший эффект, выложил в сторис с надписью: «вспомнил, что можно играть». Несколько человек отреагировали сердечками. Эмилия прислала смайлик со скрипичным ключом. Он поставил сердечко в ответ.

Вечером в группе появилась идея – собраться на студии и попробовать сыграть старую песню, которую они не исполняли больше года. Лукас пришёл первым. Он заварил чай, поставил кружки. Сел на старый диван, достал гитару, начал настраивать.

Йокубас, войдя и заметив Радзевичюса, сказал:
— Ты рано.

Лукас пожал плечами:
— Просто хотелось тишины.

— Странный способ – прийти туда, где будут барабаны.

Лукас усмехнулся, но не ответил. Потом пришли остальные. Эмилия притащила с собой коробку печенья. Они начали неспешно настраиваться, делиться байками. Лукас молчал, слушал, пил чай. Окно было открыто, и уличные звуки будто становились частью пространства.
reg.eda.yandex.ru

Когда началась музыка – старая, знакомая – она вдруг показалась другой. Тише, мягче, зрелее. Он пел, и в голосе не было страсти, не было боли – только какой-то глубокий усталый свет, как в песне, которую поют в пустой комнате. Они сыграли её дважды. Потом просто сидели молча. Даже шуток никто не отпускал.

Когда все разошлись, Лукас остался ещё на минуту. Посидел, глядя в пустую комнату, потом достал телефон и записал короткое видео: гитара на подставке, кружка с остатками чая, шнур, валяющийся кольцом. Без подписи. Просто видео. Просто день.

Позже, уже дома, он снова включил свет только на кухне. Тёплый, жёлтый свет лампы под вытяжкой. Он сидел, облокотившись на стол, пил крепкий кофе и листал Х. Посты были либо саркастичны, либо бессмысленно вдохновляющие. Ни то, ни другое его не трогало.

Он думал, как странно всё сейчас. Как будто жизнь перестала быть последовательной. Отдельные куски, как фото, склеенные в мозгу. Вот – концерт. Вот – тишина. Вот – кофе. Вот – чувство, которое не можешь назвать. И всё равно – ты просыпаешься. Завариваешь чай. Играешь. Слушаешь. И что-то, где-то, внутри – двигается.

Перед сном он переслушал старую запись. Сделал пару правок. Добавил название: «четвёртый». Сохранил.

Это был просто день. Но в этом дне звучала музыка. И этого хватало.

***

Небо с самого утра было прозрачным, чистым, как промытое дождём стекло. Солнечные лучи проникали в комнату, падая острым углом на подоконник и оставляя резкие, чёткие тени от кофейной чашки, которую он накануне забыл убрать. В этой тишине и мягкости света было что-то почти утешительное. Лукас проснулся рано, не от звуков, не от будильника – просто глаза открылись сами собой. Он ещё несколько минут лежал, вслушиваясь в тишину квартиры, и ощущал, как свет проникает сквозь неплотно задернутые шторы, касаясь лица.

На кухне он заварил чай. Зелёный, с лёгким цитрусовым ароматом. В этот раз – с мёдом. Хотелось чего-то мягкого. Он не спешил – просто стоял, наблюдая, как пар поднимается от кружки. С кухни открывался вид на улицу: утренние прохожие, припаркованные машины, женщина, выгуливающая собаку.

Он сел за стол, открыв блокнот. Записал несколько слов, почти бессмысленные: «тишина, жёлтый свет, хрупкость». Потом перевернул страницу. Хотелось думать, что из этого может родиться что-то, но он знал – нет. Просто нужно было, чтобы рука что-то писала.

Позже, уже ближе к полудню, зазвонил телефон. На экране – имя Йокубаса. Лукас на секунду задумался, прежде чем ответить.

— Привет, – сказал он, прислоняя телефон к уху.

— Йо. Слушай, ты в порядке? – раздался знакомый голос. – Просто… ну, ты вчера не особо отвечал.

— Всё норм, – коротко ответил Лукас.

— Точно? Мы тут с Эми думаем вечером в бар зайти, чисто посидеть, без шума. Присоединяйся, если хочешь.

— Посмотрим, ответил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Спасибо, что позвонил. Я ценю это.

— Не забывай, что мы рядом, ладно? – голос Йокубаса звучал мягче, чем обычно.

— Да, – только и сказал Лукас, отключая звонок.

Он не чувствовал раздражения или неловкости. Просто… ничего. ничего не изменилось.

Он неспеша переоделся, выбрал тёмную футболку, слегка потёртую джинсовую куртку и привычные узкие джинсы. Прежде чем выйти, немного постоял у двери, прислушиваясь к звукам из подъезда. Где-то наверху кто-то пылесосил, из-за стены доносился лай собаки. Он вышел на улицу и на мгновение замер – в лицо ударил воздух – тёплый, напоённый ароматом солнца, пыли и цветов с клумб во дворе.

Город жил своей жизнью: на остановке смеялись подростки, у кофейни пара пенсионеров медленно тянула капучино, из открытого окна машины лилась ненавязчивая музыка. Солнечные блики дробились на стеклянных витринах, слепили, но не вызывали раздражения — наоборот, словно подталкивали идти дальше.

В продуктовом магазине он двигался между полками так, будто искал не продукты, а ответы. Взял коробку хлопьев, потом поставил обратно. Взял другую, с орехами. Подумал о молоке — долго смотрел на полку, не выбирая. Потом положил в корзинку бутылку. Добавил несколько яблок — два зелёных и одно красное. Взял багет, пару упаковок замороженных овощей. Его взгляд задержался на холодильнике с йогуртами. Новый вкус — клубнично-лаймовый. Он усмехнулся и кинул бутылочку в корзину. У кассы стоял позади пожилой женщины в ярко-жёлтом пальто, которая долго копалась в кошельке. Он просто стоял, смотрел, как солнечные зайчики скользят по полу, и ждал, не испытывая ни раздражения, ни спешки.

Когда вернулся домой, квартира встретила его тишиной и прохладой. Он поставил сумки на кухонный стол, неторопливо разобрал продукты. Молоко поставил в дверцу холодильника, яблоки сложил в глубокую миску и поставил на подоконник, чтобы они немного согрелись. Йогурт — клубнично-лаймовый, питьевой — поставил рядом, чтобы выпить позже. Развесил пустые пакеты на крючок у двери. Потом налил себе стакан прохладной воды из-под крана, сделал несколько глотков и на мгновение задержался у окна, глядя на улицу.

Минут через десять, переодевшись в домашнюю одежду, он вернулся на кухню. Йогурт теперь был не ледяным, а приятно прохладным. Он пил его прямо из бутылки, не спеша, маленькими глотками, наслаждаясь лёгкой кислинкой и сладостью. Ни звуков, ни мыслей — только вкус, свет и ощущение одиночества, которое сейчас не тяготило, а наоборот, словно укрывало одеялом. Затем он включил телефон. Он листал ленту бездумно, скорее по инерции, чем с интересом. Фото с террас, студийные микрофоны, случайные мимолётные кадры друзей — всё сливалось в ровный поток чужих жизней, мимо которого он двигался на автопилоте. Пальцы скользили по экрану, глаза ловили светящиеся пятна, но не фокусировались. Было в этом что-то механическое, как хождение взад-вперёд по комнате, когда не можешь найти себе места.

Он всё же поднял камеру телефона, снял короткое видео: чашка чая на подоконнике, за окном — солнечный свет, тонкий луч, вырезающий тень на шторе. Тепло и тишина. Он не добавил фильтров, не стал ничего подписывать. Просто выложил. Без слов. Иногда и так достаточно, чтобы сказать: «я есть».

Потом вышел. Без цели, просто прогуляться. Прошёл по знакомым улицам, свернул в небольшой сквер. Там было почти безлюдно. Он присел на скамейку, достал наушники, но музыку не включил. Просто сидел, наблюдая, как ветер мягко колышет листву. На дальнем конце площадки играли дети — слышались их голоса, визг качелей, щелчки пластиковых мячей о землю. На соседней лавке женщина в очках читала толстую книгу, иногда поднимая взгляд, чтобы посмотреть на небо. Пахло нагретой солнцем травой, где-то недалеко жужжала газонокосилка. Он смотрел, как солнечные блики ложатся на плитку дорожки, и думал о том, как странно устроены дни: почти одинаковые, но каждый с каким-то незаметным сдвигом внутри.

К вечеру он оказался у студии. Она была пуста. Никто не договаривался о репетиции, и это устраивало. Лукас открыл дверь своим ключом, прошёл внутрь. Пахло пылью, деревом и чуть-чуть пластиком — от проводов и старых колонок.

Он не включал свет. Сел на диван, потянулся к оставленным на стойке палочкам для барабанов. Не издал ни одного звука — просто постукивал ими по ноге. Ровно, почти ритмично.

На соседнем столике валялся блокнот — чей-то, возможно, Эмилии. На обложке — след от кружки. Лукас взял свой, открыл чистую страницу. Написал: «Debesys?» — и сразу зачеркнул.

Позднее, уже дома, он лёг на диван. Немного повертелся, стараясь устроиться поудобнее, и остался лежать, глядя в потолок. Комната постепенно темнела, тени удлинялись, и вместе с этим, казалось, сгущалось что-то и внутри него. Он не включал свет, не трогал телефон, не двигался — просто лежал в тишине, позволяя вечеру случиться вокруг него.

Затем встал, прошёл на кухню. Включил ту самую лампу под вытяжкой. Она давала мягкий, желтоватый свет. Он сел за стол, налил себе ещё чаю. На экране телефона — лента. В ней: фото Эмилии с зелёным чаем и книгой, пост Аланаса с надписью «день без звука», мем от Йокубаса. Он поставил лайки и отложил телефон.

Просто сидел. Окно было открыто. Где-то вдали лаяла собака. Проехал мотоцикл. Кто-то закрыл балконную дверь с глухим хлопком.

Он допил чай, помыл кружку, вытер стол. Погасил свет. Лёг спать, не закрывая шторы. Пускай солнце утром само разбудит. И будет — просто день. Один из многих.