40
Прошел целый месяц. Месяц, наполненный тишиной и осторожностью. Соник, благодаря неусыпной заботе Шедоу, медленно, но верно восстановился от пережитого шока. Ночные кошмары отступили, дрожь в руках исчезла, а его смех снова стал звучать в доме, хоть и не с прежней беззаботностью. Теперь он стал более чутким к присутствию Шедоу, ища его взгляда, его прикосновения, словно невидимая нить связывала их, даря Сонику чувство безопасности. Шедоу же стал еще более внимательным, его взгляд постоянно выискивал Соника, его уши были настроены на любой звук, исходящий от синего ежа.
В один солнечный день Соник решил помочь Шедоу с уборкой. Он старался быть полезным, чувствуя себя виноватым за то, что отнимает так много внимания. Он взял в руки тряпку и начал протирать пыль с высокого книжного шкафа. Увлекшись, он не заметил, как зацепил локтем дорогую вазу, стоявшую на самой верхней полке.
Раздался оглушительный звон, и ваза с грохотом разбилась на множество осколков, разлетевшихся по всему полу. Сердце Соника рухнуло. Он замер, его глаза расширились от ужаса. Это была одна из любимых ваз Шедоу, та, которую он привез из какого-то древнего раскопа.
В его голове тут же пронеслась мысль: Шедоу будет злиться. Он будет ругаться. Он будет разочарован. Эта мысль была страшнее любого физического урона.
Соник, не теряя ни секунды, бросился собирать осколки. Он работал быстро, почти панически, пытаясь убрать их до того, как Шедоу вернется. Он не заметил, как большой, острый кусок стекла впился в его ладонь, а затем второй – в другую. Горячая боль пронзила руки, но Соник лишь сжал зубы, продолжая сметать осколки, пока кровь не начала сочиться сквозь пальцы.
Именно в этот момент в комнату вошел Шедоу. Он остановился на пороге, его взгляд мгновенно упал на разбитую вазу, затем на Соника, который стоял на коленях посреди осколков, пытаясь скрыть что-то за спиной. — Что здесь произошло? — спросил Шедоу, его голос был ровным, без единой нотки гнева. Он осмотрел Соника, затем осколки. — Соник, отойди. Ты можешь порезаться. Я сейчас принесу веник и совок.
Но Соник не двинулся с места. Он лишь сильнее прижал руки к спине.
— Нет! Не надо, Шедди! Я сам! Я… я уже почти все собрал. Это… это была случайность. Я не хотел…
Его голос дрогнул, и он опустил взгляд, избегая глаз Шедоу.
Шедоу, который уже сделал шаг к нему, чтобы взять веник, мгновенно насторожился. Он заметил напряжение в плечах Соника, его слишком быстрые движения, его нежелание показать руки. Его алые глаза сузились.
— Соник, — его голос стал тише, но требовательнее. — Покажи мне свои руки.
Соник попятился, его лицо побледнело. — Нет… нет, все в порядке. Я… я просто устал.
— Соник, — повторил Шедоу, подходя ближе. В его голосе не было злости, только беспокойство. — Я не буду ругаться. Пожалуйста, покажи мне.
Еж все еще колебался, но в конце концов, его решимость сломилась под мягким, но настойчивым взглядом Шедоу. Медленно, словно нехотя, он вытянул вперед ладони.
Шедоу ахнул. Обе ладони Соника были в крови, из глубоких порезов сочилась алая жидкость. Некоторые мелкие осколки все еще застряли в коже.
Гнев, который мог бы возникнуть из-за разбитой вазы, тут же улетучился, уступив место ледяному ужасу и глубокой заботе. Он мгновенно забыл про вазу, про пыль, про все, кроме истекающих кровью рук Соника.
— О, Соник… — прошептал Шедоу, его голос был полон боли. Он осторожно взял его руки в свои, его обычно такие сильные пальцы были удивительно нежными. — Что же ты наделал? Почему не сказал?
Он быстро привел Соника в ванную комнату, усадил его на стул и немедленно включил воду. Сначала он бережно промыл раны, удаляя остатки стекла. Соник шипел от боли, но не вырывался, полностью доверяя Шедоу.
Шедоу достал аптечку. Стерильные салфетки, антисептик, бинты. Он работал быстро и умело, как будто уже не раз сталкивался с подобным. — Соник, послушай меня внимательно, — говорил Шедоу, обрабатывая глубокие порезы, от которых Соник морщился. — Я никогда в жизни не буду на тебя ругаться за сломанные вещи. Никогда. Это всего лишь ваза. Хрупкая, заменимая вещь. А ты… ты бесценен. Ты мое Солнышко. Ты важнее всего на свете.
Он поднял взгляд, его алые глаза встретились с расширенными глазами Соника. В его взгляде было столько искренности, столько нежности, столько заботы, что Соник почувствовал, как новый ком подступает к горлу – на этот раз от облегчения и глубокой любви.
— Ты думал, я буду на тебя злиться? — Шедоу продолжил, его голос звучал мягко, но в нем была легкая нотка упрека. — После всего, что мы пережили? Я бы в жизни не ругался на свое Солнышко. Твоя безопасность, твое счастье – это все, что для меня имеет значение. Запомни это, Соник. Всегда.
Он закончил перевязывать ладони Соника, аккуратно закрепив бинты. Руки Соника теперь были похожи на две большие белые перчатки.
Соник посмотрел на свои перевязанные руки, затем на Шедоу. В его глазах медленно появлялось понимание, смешанное с нежностью. Он знал, что Шедоу любит его, но слова "мое Солнышко" и такая безграничная забота, несмотря на собственное незначительное огорчение из-за вазы, пронзили его сердце. Он почувствовал себя не просто в безопасности, а по-настоящему любимым.
— Я… я не хотел, чтобы ты расстроился, — тихо сказал Соник, его голос все еще был немного осипшим.
— Ты не расстроил меня, — ответил Шедоу, мягко сжимая его перевязанные руки. — Ты напугал меня. Больше никогда не прячь от меня боль, Соник. Никогда.
И в этот момент, в маленькой ванной, когда Соник был испуган, но утешен, а Шедоу был обеспокоен, но полон безграничной нежности, их связь стала еще глубже. Не только спасение от внешних угроз, но и взаимная забота о самых хрупких, внутренних чувствах. Ритмы их сердец, один – быстрый и тревожный, другой – спокойный и утешающий, слились в единую, нерушимую мелодию, которая говорила о том, что даже в самые темные моменты они будут светом друг для друга.