6
Джейден
Я всегда думал, что вдохновение — это боль. Что музыка рождается из разломов. Из провалов, из недосказанных прощаний, из одиночества, которое висит на шее, как кулон с камнем.
Но теперь я чувствовал что-то другое.
Когда она рядом — мои руки не дрожат. Мой голос не прячется за битами. Я не пою о пустоте, потому что, чёрт возьми, впервые за долгое время она перестала быть моей единственной темой.
Я начал писать строки не о том, кто ушёл, а о том, кто остался.
Про Аву.
---
Я часто просыпаюсь среди ночи. В моей голове — эхо сцен, свет, крики, аплодисменты, но в сердце — только тишина. Иногда я забываю, как звучит голос вне микрофона. Как звучит дыхание рядом. Как звучит… искренность.
Но в последние дни я стал просыпаться иначе.
Я лежу, глядя в потолок, и думаю о том, как она смотрит. Не просто глазами — а всем телом. Её молчание иногда громче любого моего куплета. И я ловлю себя на том, что жду. Жду её сообщений. Её шагов. Её взгляда.
Это меня пугает.
Потому что когда ты начинаешь ждать — ты становишься уязвимым.
Сегодня я снова зову её в студию. Без повода. Просто потому, что хочу, чтобы она была. Хочу, чтобы её тень была на стенах, чтобы её дыхание вливалось в пространство между нотами.
Она приходит, как всегда — в чёрной куртке, с распущенными волосами, с камерой, висящей на плече, как продолжение её самой.
— Привет, — говорит она.
— Привет, — отвечаю я, и чувствую, как губы сами растягиваются в улыбке.
Мы долго не говорим. Просто сидим. Она листает блокнот с песнями, я настраиваю акустику. Иногда наши пальцы соприкасаются — на секунду. Но этой секунды хватает, чтобы внутри что-то взрывалось.
— У меня есть идея, — вдруг говорит она. — Хочу сделать серию снимков — тебя, но не как артиста. Как человека. Усталого. Откровенного. Без образа.
Я вздрагиваю.
Потому что именно это и страшно — быть собой.
— Ты уверен? — спрашивает она. — Ты готов?
Я киваю.
— Только если это ты.
---
Мы снимаем.
Я сижу на полу, босиком, в старой майке. Волосы растрёпаны. В глазах — всё. Взлёты. Падения. Неуверенность. Надежда. Она ловит каждое движение. Не командует. Не просит позы. Просто смотрит.
— Откройся, — шепчет она. — Не мне. Себе.
И я делаю это.
Рассказываю про первый провал. Про ночь в отеле, когда я думал, что сдался. Про письма, которые не отправлял. Про слова, которые боялся сказать.
Она слушает. Без жалости. Без оценок. Просто с вниманием. Как будто мои слова — это её фотографии. Как будто она проявляет не только плёнку, но и меня.
Потом мы идём на крышу. Над городом — туман, огни расплываются, как водяные краски на стекле.
— Знаешь, — говорю я, глядя на неё, — если бы ты была песней, я бы не хотел её выпускать. Я бы держал её при себе. Прятал.
Она смеётся.
— Почему?
— Потому что мир бы её испортил. Слишком красиво — всегда ломают.
Она поворачивается ко мне.
— А если песня хочет быть услышанной?
Я молчу.
Потому что именно в этом и мой страх.
Она — слишком настоящая. Слишком не для индустрии. Не для толпы. Она — для тишины. Для камер. Для одиночества. Для двоих. И я боюсь, что, если уведу её в свою жизнь, она там утонет. Или — я утону в ней.
---
Когда она уходит, я долго стою у двери. В руке — один из её снимков. Я на нём с опущенной головой. Уязвимый. Не певец. Просто человек. И мне страшно, как она это поймала.
Я сажусь за пианино. Начинаю наигрывать.
Строки приходят сами.
— "She saw the part of me I buried
Beneath the noise, beneath the lights.
She held it like a secret,
Not to share, but to protect."
---
Позже, ночью, мне снится сон.
Я иду по сцене. Толпа орёт. Свет слепит. Но я не слышу ничего. Я иду — и не вижу её. Вдруг в зале становится тихо. И я слышу только один голос.
Её.
Шёпотом.
«Ты потеряешь, если не удержишь.»
Я просыпаюсь в холодном поту.
И понимаю: пора что-то решать.
Я беру телефон. Пишу ей сообщение:
«Хочу взять тебя с собой. В мини-тур. Несколько городов. Ты и я. Без продюсеров. Без лейбла. Просто мы. Я пою. Ты снимаешь. Хочешь?»
Ожидаю.
Секунда. Две. Минута.
Пульс бешеный.
Приходит ответ:
«Если это будет правда — я еду.»
И я улыбаюсь. Потому что впервые за долгое время чувствую:
Это и есть правда.