В Даль

После седмицы в Синем лесу приходилось прищуривать глаза от яркого летнего солнца. От слез все плыло, поэтому Обережница вела, ориентируясь на цокот копыт Старушки, отскакивающий от мощеной дороги и почти сразу теряющийся за трелями скворца. По обе стороны от дороги росли колосья пшеницы в сажень высотой, не меньше. В прошлом году, когда Обережница впервые увидела это достижение наукотворцев, она даже подходить боялась. Со временем, конечно, попривыкла, хотя сторониться не прекратила.

Обережница старалась вести Старушку по середине дороги. Колеса повозки поизносились, и кто знает, как на них повлияет встреча с каменными подпорными стенками дороги или узкими канавками по бокам. А тормозить никак нельзя. Чем быстрее она выведет Годаря из Забвения, тем лучше пройдет Обряд для девушки и тем меньше сил заберет.

Летнее солнце нещадно жарило, обжигая щеки. Где же прохлада Синего леса? Скоро они доберутся до вполне себе человеческого места для отдыха, и можно будет насладиться горячим хлебом и прохладным квасом, вместо того чтобы довольствоваться сушеным мясом и запасами теплой воды из найденного накануне ручья.

В паре верст от заставы всегда располагалось хилое селение. Когда-то второпях выстроили несколько домов, чтобы размещать приехавших на службу. Заступники оставались здесь на пару-тройку месяцев. Их караул длился сутки, за которые они только и ходили по-над Частоколом, поправляя винтовку за спиной, да поглядывая на солнце, пытаясь определить, сколько осталось до конца дневальства. Изредка только открывали ворота для обережников и их спутников. А когда приходило время новых Заступников, прежние отправлялись дальше, к другим воротам, или возвращались в Центр. Больше всего они мечтали пойти в сопровождающие к Любоне.

Когда путники прошли поля, глаза девушки уже привыкли к солнечному свету. Покосившиеся деревянные домики настолько завалились, будто того и гляди столкнутся друг с другом.

Единственным пятном ухоженности и заботы среди домишек было двухэтажное здание. Свежевыкрашенные красные ставни, как раскрытые руки радушной хозяйки, обещали теплую постель и горячий отвар для спокойных сновидений.

Обережница подвела Старушку к коновязи у крыльца. Оставалось убедиться, что лошадь надежно привязана, и можно заняться возвращением Годаря из Забвения. Медлить с этим нельзя. Чем дальше они от Частокола, тем дольше гражнин будет отсыпаться после, а Годарю лучше бы не валяться в кровати все дни до запуска дирижабля.

Девушка подошла к задней части повозки, на ходу достав щепотку соли из мешочка на поясе. Она закрыла глаза, сосредоточиваясь на обряде и стараясь совладать с дыханием. Возвращения с каждым разом давались ей сложнее и требовали больше отдыха после.

Девушка растерла несколько кристалликов в смоченных слюной пальцах, чтобы увеличить силу, сосредоточив ее на кончиках рук, и поднесла к губам Годаря, слегка коснувшись. Мужчина вздрогнул и повернул голову к девушке, уставился невидящим взглядом. Он медленно облизал губы, его дыхание участилось.

— За мной, — чеканя каждое слово, произнесла Обережница, выпрыгивая из душной кибитки.

Годарь неуклюже встал с деревянной лавки и последовал за ней.

— Внутрь, — снова скомандовала девушка, указывая гражнину на дверь.

Он задержался на мгновение. Достаточно длинное, чтобы девушка заметила, но слишком короткое, чтобы успела обдумать. Диковинной походкой, словно он только узнал о том, что ноги ему даны для ходьбы, Годарь шел к постоялому двору, а девушка — за ним по пятам. Все повязанные лентой обережники способны управлять гражнинами в Забвении. Без их присмотра те превращались в легкую добычу для неудачи. И сломать ногу, наткнувшись на единственный за несколько верст камушек, было бы неудивительным событием. Гражнины шли, не зная куда.

Деревянные ступени крыльца совсем не скрипели под ногами путников. Девушка не успела занести кулак над дверью, как та резко распахнулась.

На пороге, заслоняя весь проём, стоял высокий мужчина. Старые лапти, как и повязанные сверху посеревшие от времени оничи, были заляпаны грязью. Мужчина неуклюже завязывал за спиной ленты белого передничка. Только он бросил взгляд на красную ленту, подвязывающую косу девушки, как сразу же стал походить на выброшенную из реки плотву: такой же мясистый, маленькие круглые глазки вытаращены, да ртом воздух хватает.

Он даже не сопротивлялся, когда девушка оттолкнула его и пропустила вперед Годаря.

Сколько десятилетий Балагур помогает с обрядом возвращения, а каждый раз пугается так, будто не знает, что будет дальше.

— Воды, хлеба. Что стоишь? — почти рыча, бросила она ему, усаживая на ближайший стул посла.

Где-то сзади захлопали ящики, застучали стеклянные стаканы, пока Обережница ощупывала холодные руки спутника. Через тонкую сухую кожу проступали синие жилы, в которых слабо, но еще теплилась жизнь.

Если после прохождения Частокола слишком затянуть с Забвением, в какой-то момент гражнин может закрыть глаза, и это будет последним, что он сделает. Кожа истончится, окрасится в бурый, а сам он станет словно тот иссохший мертвец, найденный пару вёсен назад на болотах близ восточных ворот Частокола.

С шарканьем, на которое способны только коренастые люди, верящие в то, что они совсем не такие, Балагур подошел к путникам. На новом деревянном подносе, в середине которого лежала вязаная белая ткань, покоился небольшой кусок ржаного хлеба, а рядом стоял натертый до блеска стакан с водой. Балагуру надо бы в граде людей принимать, негоже ему тут любовь к чистоте растрачивать. Некому это оценить, кроме обережников. Да и те редко заглядывают.

Девушка взяла с подноса хлеб, отломила кусок и поднесла к губам посла.

— Ешь, — отчеканила она, придерживая мужчину за затылок рукой-автоматоном, а второй рукой просовывая в рот хлеб. Затем, уже тише, добавила: — Хлебе для жизне.

Годарь не обратил ни на нее, ни на слова никакого внимания. Он не принюхался, как это обычно происходило во время возвращения. Не попытался хотя бы лизнуть краюшку, а только сидел с открытыми глазами.

Как? По спине пробежал холодок. Девушка нахмурилась. Она попробовала приложить больше сил, но Годарь так плотно сжимал зубы, что, даже держа его за затылок, девушка никак не могла пропихнуть хлеб.

— Стой же, ты ему репу раздавишь! — закричал Балагур.

Обережница убрала руку с затылка, но не обернулась. Она села на корточки перед Годарем, смочила слюной пальцы и снова достала щепотку соли. Едва только коснувшись губ, она сразу скомандовала:

— Открой рот.

Годарь не двинулся.

— Открой.

Все вокруг замерло. Балагур задержал дыхание.

— Открой. Свой. Рот! — закричала девушка, вскакивая на ноги. Годарь моргнул и медленно перевел пустой взгляд на Обережницу. Внутри что-то перевернулось. Он словно увидел ту часть ее души, которую она не хотела бы иметь. Уголки его губ медленно поползли вверх, но выражение лица не сулило ничего хорошего.

Девушка тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Дернула рукой-автоматоном, выбрасывая маленькое лезвие ножа вместо большого пальца и прыгнула на Годаря, сшибая его со стула. С грохотом, под визг Балагура, они приземлились на пол между столами. Годарь зашипел и оскалил зубы, когда Обережница сжала бедрами его тело.

Мужчина ужом извивался под ней, вцепился в руки и беспорядочно махал ногами. Безуспешные попытки ударить или укусить лишь сильнее его раззадоривали: движения становились ожесточеннее, пока на дрожащих ногах к нему не подошел Балагур. Вода брызнула во все стороны, как только стакан с перевернутого подноса приземлился на голову Годарю. Несколько капель попали на губы.

Хватая ртом воздух, мужчина на мгновение замешкался, а Обережница, успевшая провести ножом по свежей ране, прижала руку к его губам. Едва только на теплый язык попала кровь, девушка впихнула кусок хлеба в открывшийся рот и скомандовала:

— Жуй.

Годарь затих, всматриваясь в глаза Обережницы. Если и это не получится, то что делать дальше?

Измазанные кровью пальцы побелели. Мужчина резко обмяк, взгляд опустел, и только под ладонью Обережница ощущала медленные движения его челюсти. Миновало.

Балагур стоял притихнув и во все глаза смотрел, как девушка сначала медленно убрала руку, а потом села рядом с послом на корточки. Подождала, пока кадык Годаря поднимется и резко опустится и, дернув его за руку, усадила на полу.

Известный в Сезаграде распутник, не щадивший врагов, сейчас выглядел скорее как огромная и давно брошенная ребенком кукла. Темные волосы, которые он любил укладывать, а потом, разговаривая с кем-то, навязчиво приглаживать, повергли бы его сейчас в ужас. На шее красовался след от автоматона Обережницы. Ей никогда прежде не приходилось сражаться с гражнинами. А теперь это случилось именно с гостем такого высокого полета. Оставалось надеяться, что Гильдия не отреагирует на это слишком резко.

— Принести воды? — в тишине неестественно прозвучал голос Балагура.

Девушка ничего не успела ответить. Годарь громко втянул носом воздух, взгляд осмыслился, и уже в следующую секунду мужчина, согнувшись, изрыгнул на пол хлеб вперемешку с желчью.

— Ему хватило, — ответила Обережница, тихо добавив: — Воде для возвращення.

Мужчина зашелся в еще одном приступе кашля после того, как его вырвало, только успевая прерывисто дышать между позывами. Он опёрся руками на пол, и слюна закапала на тыльную сторону ладоней. Предплечья ходили ходуном, а взгляд метался по комнате. Наконец он здесь.

Девушка облегченно выдохнула. Лицо расслабилось, тело накрыло тяжелым одеялом усталости. Она закроет глаза всего на чуть-чуть. Ей нужно не больше минуточки, чтобы перевести дух. Пока Годарь приходит в себя, она может позволить себе эту слабость впервые за...

***

Три седмицы. Именно столько длился самый долгий переход. Ее только-только нарекли Обережницей. Рука была цела, дядя — жив. Тогда они вдвоем вели через Синий лес нескольких светотворцев из Среды в самый дальний, южный Угоград. Совсем недавно те пустили ток по всей Среде, окутав город чудными темными веревками, словно какой-то паутиной, и уже отправились в самый жаркий город окутывать сетью и его. Говорили тогда, что они смогут наладить своим током холод в домах гражнинов Угограда. Чудно ли — на улице нестерпимая жара, а в помещении прохлада?

Вести через лес одного путника всегда лучше, чем сопровождать толпу. В пути обережники почти не спят: бдят над гражнинами в их Забвении и следят за Нечистью. Духи чуют гражнинов через сотни верст, и ни один переход на памяти Обережницы не прошёл без нескольких сражений, и это она еще лучше многих уходила от боёв, ускользая от очередного болотника или кикиморы. Юноши из Гильдии таким похвастаться не могли. Они, наоборот, любили бравировать количеством сражений за день пути. Но такие схватки выматывали. А силы были нужны для возвращения гражнина из Забвения.

В тот далекий день Обережница смогла вернуть троих. И даже тогда у нее хватило сил после Обряда, держась за стены и предметы, которые попадались под руку, дойти до постели и лечь.

А сейчас, лежа на мягкой перине под воздушным одеялом, больше похожим на облако, Обережница снова и снова прокручивала в голове последний Обряд. Почему его пришлось усилить? Почему она не смогла подчинить Годаря сразу? Неужели слишком частые переходы через Лес так сильно сказывались на ее силах?

Сколько дядя готовил ее к встрече с Нечистью и учил выживанию в Лесу, он ни разу не упоминал о том, что кто-то не справился с возвращением. Что кому-то пришлось применять Обряд от Нежити на обычном гражнине. И о том, что после всего обережник не успеет и глазом моргнуть, как его накроет темнота.

Хорошо, что Балагур не побрезговал и отнес девушку в кровать. Это же, скорее всего, он сделал и с Годарем.

Она повернулась на мягком матраце, откидывая одеяло. Вставать совсем не хотелось, и, хоть они завершили переход, оставалось довезти Посла до Центра и передать в руки великокнязя, получить за это плату и наконец отдохнуть. Но надолго ли ее хватит? Как пить дать, уже через неделю будет просить главу Гильдии, Велимира, о том, чтобы ее отправили в Путь.

Небольшая комнатка с выбеленными стенами сменилась полутемным коридором. Девушка не стала стучать в каждую дверь. Они выглядели настолько тонкими и хилыми, что могли просто развалиться даже от легкого толчка. Безопаснее было найти Балагура, тем более что он обычно дальше огорода на заднем дворе не выходил.

По деревянной лестнице девушка спустилась со второго этажа, миновала заставленный стульями и столами обеденный зал постоялого двора, убедившись, что Балагур убрал все следы ее борьбы с Годарем. Девушка зашла в смежную комнату, которая оказалась поварней. В нос ударил запах свежайшей выпечки, но кроме нескольких накрытых крышками блюд, да самовара она ничего не нашла, поэтому пошла дальше.

Через хрупкую дверь из светлого дерева, украшенную витражом, Обережница попала на задний двор. Солнце висело высоко в небе, словно и не сдвинувшись с того места, где оно было, когда Обережница и Годарь подъехали к постоялому двору. Она проспала целые сутки? Теперь ясно, отчего так голодно.

Едкий запах курятника витал в воздухе, и в тишине двора громко раздалось квохтанье, которое подхватили остальные курицы. Внутренний двор, по которому беспорядочно сновали белые и серые птицы, был огорожен кольями по пояс девушке. Между ними, на уровне совсем немного ниже макушки наседки, были натянуты веревки. Курицы даже не понимали, что стоит только нагнуться чуть ниже, и они легко смогут убежать от топора повара. Почему они не замечают эту возможность, а слепо следуют правилам?

На одном из деревянных столбиков аккуратно висел белый передник Балагура. Девушка пересекла двор по выложенной камнями тропинке, переступила через веревку и оказалась в огороде, который хозяину постоялого двора явно был милее сердцу, чем размещение новые гости. Если весь дом его был ухожен, то огород — залюблен до невозможности. Казалось, что даже торчащие из земли листья репы выстроились в ряд и блестят зеленью на солнце.

Обережница присмотрелась. В самом дальнем углу, по-над забором, в земле копался Балагур. Свободная рубаха прилипла к спине, и в свете яркого солнца отчетливо темнело мокрое пятно от пота.

— Доброго дня тебе, — девушка подошла ближе.

Балагур обернулся и, прищурившись, рассмотрел Обережницу. Он резко выпрямился, вытирая руки о грязные штаны.

— Доброго дня, Обережница. А я вот решил поухаживать за саженцем новым, покаместь вы с путником в себя приходите. Там уже и завтрак в поварне ждет. — Он отошел от ровных грядок с торчащими оттуда зелеными кустиками. — Недалече из Центра привезли мне какое-то новье. Назвали таким чудным словом. Кар-то-фель! — торжественно протянул он по слогам. — Говаривают, в Среде его только что у самовара не едают заместо сладкого.

Он в молчаливом вопросе посмотрел на девушку, пока выходил из-за грядок. Обережница коротко кивнула, показывая полную незаинтересованность в делах домашних.

Застряв в захолустье на самом краю жизни и хоть какого-то своевременного развития, Балагур болтал, не обращая внимания на отсутствующий взгляд собеседницы. Бывало, он так и с курочками поступал, но те всегда так выпучивали тупые глазенки, что, пожалуй, даже у изголодавшегося по компании Балагура всякое желание разговора сразу пропадало. Да и убегали птицы часто не дослушав.

Балагур уже перешел к более насущной теме: лютующая мошка изничтожила несколько вершков репы.

Прервав его на полуслове, дверь в постоялый двор распахнулась, грозя лишиться разноцветных стеклышек. В проеме стоял Годарь. На голые плечи он накинул халат, какие было модно надевать в Сезаграде утром после сна.

— Девчонка! — он посмотрел на Обережницу, выпучив глаза. – Изволь объяснить, каким образом я мгновение назад ехал в повозке, а через секунду оказался в кровати! И кроме этого, почему я был не одет? Я не потерплю, чтобы кто-то, и уж тем более ты, меня трогали. Стул мне, срочно! Все тело ломит.

Обережница подняла бровь, рассматривая всклоченного мужчину. Жаль, что ее учили только Нечисть усмирять, и совсем не рассказывали, что огромную часть пути придется общаться с теми, с кем она никогда не хотела бы и знакомиться.