В Даль

Он давно шел за ними. Еще несколько дней тому назад на одном из коротких привалов Обережница впервые ощутила безжизненный взгляд, следящий за ними из-за древних деревьев. Тогда же она почувствовала запах. Смрад мертвеца, пролежавшего под летним, как сегодня, солнцем с утра до самого заката. Его не спутать ни с чем.

Колеса крытой повозки еле слышно скрипели, плача о не первой сотне дней работы. Вздыхали, жалуясь на тяжелые переходы через Лес и неприятных людей, которых приходилось перевозить. Хорошо, что хоть сейчас внутри сидел всего один гражнин.

Впереди повозки невысокая девушка вела под уздцы Старушку, для которой это был первый переход. Излишне испугавшись, лошадь, чего доброго, могла сделать его последним.

Позади путников шумел Синий лес: для посла в повозке он звучал тихими шорохами тысяч веток и шелестом листвы, но для Обережницы это были иные звуки. Едва различимо перешептывалась нечисть, тихо вздыхали духи, словно обсуждая между собой путников, и мягко ступали темные хранители Леса, жаждущие подойти ближе, схватить и растерзать еще тлеющую в теле путников жизнь. Но они не решались, пока чувствовали рядом силу.

Весь путь через Лес путники не общались между собой. Посол, занявший повозку, с первой версты умолк. Сложно говорить или даже связно мыслить, когда завис где-то посередине между жизнью и смертью, решая: вернуться ли назад или оставить этот мир навсегда. Дар речи возвращался к гражнинам в границах Частокола, стоило только поесть по-человечески и поспать. А пока Обережница в очередной раз наслаждалась тишиной и отсутствием пустой болтовни.

С каждым шагом внутри нарастал гул, очень похожий на волнение в день посвящения, когда в её длинную светлую косу вплели красную ленту и нарекли Обережницей. Ту, самую первую, ленту она не сберегла. Как и вторую, и третью, и ещё много других, что прохудились в сражениях с духами. Пусть ей нечасто приходилось биться, даже редких схваток хватало. Благо, что косу она не теряла каждый раз.

В Лесу она снова с тоской рассматривала кроны деревьев, ища среди них хотя бы напоминание о ласковых лучах солнца. Значительную часть своей жизни она провела без их тепла на коже, довольствуясь лишь голубым свечением Синего леса. Любой гражнин обезумел бы от того, сколько раз за весь переход можно услышать трель юркого соловья, доносившуюся с верхушек сосен или пихт. А потом чувствовать холодные мурашки, бегущие по спине, потому что на самом деле Лес безмолвен. Здесь нет никого живого.

Когда лесная чаща резко закончилась, уступив место редеющему подлеску, девушка легко улыбнулась, прикрыв на секунду глаза. Даже прибавила шагу.

Впереди, сразу за подлеском, высились деревянные острые брусья Частокола, словно бы пытаясь дотянуться до голубой необъятности неба. Его возвели еще во времена прадедов, но вбитые в землю столбы выглядели так, будто появились вчера. Вид Частокола всегда вызывал особый трепет у Обережницы.

Она заглянула в повозку. Посол Сезаграда, Годарь Пославов, уставившийся невидящим взглядом прямо перед собой, выглядел скорее как умалишенный в лечебнице. Совсем не тот, кого девушке описывали в Гильдии, когда она отправлялась за ним в Путь. Расчетливый, безжалостный, большой любитель женщин. Ничего удивительного, что вместе с этим рука об руку шли богатство, статус и влияние. Иначе его не пригласили бы в Сре́ду, самый крупный великоград, на запуск первого дирижабля.

Обережница вздохнула и тоскливо посмотрела перед собой. Неужели за такого человека великокнязь Среды отдает дочь, ее единственную родственную душу? Успеют ли взрастить и собрать новый урожай пшеницы, прежде чем Любона забудет каково это — пить травяной отвар с Обережницей, и кроме визга отпрысков, удивительно похожих на Годаря, не захочет ничего слышать?

Воздух завибрировал, прервав размышления. Хотя в паре десятков саженей уже виднелись ворота, за повозкой следовала нечисть, и даже малейшая ошибка сейчас не только могла стоить им жизни, но угрожала всей Среде. А значит, путь еще не окончен.

Прорвись нечисть через защиту, потребуются силы сотен обережников Гильдии, потому что тому, как быстро обращала она людей в себе подобных, могла бы позавидовать даже чума. В год, когда девушка получила первую ленту, нечисть проникла сквозь Частокол и подчинила себе несколько селений. Немало обережников полегло, прежде чем Гильдия залатала дыру в ограждении, а девушку отправили очищать загубленные места.

Обережница подняла вверх левую руку, и блестящая металлическая поверхность, заменяющая кожу, отразила легкое голубоватое свечение, все еще исходившее от Леса. Она выставила мизинец и выстрелила, оповещая заступника за воротами о том, что они близко.

Девушка прислушалась, еле заметно повернув голову, а затем принюхалась. В очередной раз ни поступь, ни запах не дали возможности понять, с какой именно нечистью она имеет дело. Слишком древняя, раз умеет скрываться. А значит, не бросится опрометчиво в бой, как молодняк, кому жажда крови затуманивает разум первые пару десятков вёсен.

Слабая надежда проскользнуть за ворота и избежать бой подгоняла девушку вперед. Может, именно сегодня заступник будет способен не только рассматривать Обережницу как диковинное животное, но и подгадает открыть ворота так, чтобы не дать нечисти проникнуть за Частокол.

Створки еле заметно двинулись, и из-за них показался парень, поправлявший зеленую фуражку. Не успел обучение закончить, а уже, видимо, всё позабыл, раз в Синий Лес сунулся. И когда гражнины начнут серьезно относиться к нечисти и перестанут отправлять на заставу юнцов, у которых молоко на губах не обсохло?.. Будь воля Обережницы, села бы на Старушку и уехала с Послом, бросив нечисть на заставу. Или хотя бы рассказала кому надо о том, насколько неустрашима защита и в какой безопасности Частокол.

Но какой смысл? Никто и слушать не станет. Даже ее супруг и то в лицо покивает, чтобы не обидеть, но сделать ничего не сделает. Только жители близких к Частоколу селений еще помнили, как нечисть может впиваться зубами в тела их родственников, лишая жизни и черня их кровь. Жители же центра Среды уже сотни лет не видели нечисть. Зачем прерывать череду бесконечных раутов, балов и светских бесед переживаниями о том, с чем никогда не встречался? Ведь если не видел, то этого и нет. А то, что обережники последние годы слишком часто не возвращаются... Кто знает, что у них там происходит? Может, заплутали в лесу или на медведя наткнулись?

Девушка втянула носом воздух, и мертвячья вонь наполнила грудь. Неужто он решил показать себя?

Юноша едва окинул Обережницу любопытным взглядом и замер, разглядев что-то позади нее. По подлеску разнесся пронзительный вопль. Старушка заржала, вырывая поводья из рук Обережницы. Девушка обернулась.

Едва различимый за древними деревьями, высокий худой дед не спускал с живых взгляд. Под рваной накидкой виднелись только впалые морщинистые щеки и излишне квадратный подбородок, черные глаза горели из мрака одеяний, словно тлеющие угли. То, как шатко он стоял на пне, вцепившись в хилую корягу, совсем не вязалось с тем ужасом, что обещал его взгляд.

С Боли Бошкой Обережница уже встречалась, но даже несмотря на это, каждая мышца в ее теле напряглась. У него достаточно сил, чтобы подчинить рассудок заступника.

Вот он боязливо сжался, тихо вздохнул и кротко произнёс, глядя на юнца:

— Помизи ми добре. Суму погубил свою.

Не предоставив юноше и шанса поддаться Нечисти, Обережница выставила вперед левую руку-автоматон на манер пистолета. Через секунду, вылетев с громким щелчком, указательный палец пробил кадык старцу. Дым от выстрела рассеялся в воздухе, а из дыры в горле Боли Бошки хлынула темная дегтеобразная жидкость и потекла по узловатым пальцам, когда нечисть зажала рану.

Юноша схватился дрожащими руками за винтовку, будто та могла хоть чем-то помочь, и Обережница кинулась к духу во весь опор, пока юноша не наделал еще больших бед.

Времени было мало.

Девушка дернула рукой-автоматоном, превращая средний палец в тонкое лезвие, резанула по правой ладони, окропляя кровью траву. Затем выхватила щепотку соли из мешочка на поясе.

Боли Бошка покрепче вцепился в шею, все еще пытаясь остановить поток, и захрипел, пятясь в лес. Девушка в пару шагов настигла его, схватила за руку и словно тряпичную куклу развернула спиной, прижимая к себе. Старик глубоко вдохнул сладкий аромат Обережниной крови и, отняв руки от горла, нетерпеливо потянулся к ране. В том месте, где его склизкий черный язык коснулся руки, легкий холодок покрыл кожу. Девушка поморщилась. Тошнотворный запах тухлого мяса забил нос. Жаль, не заткнуть.

— Крове мое лечеба буде, — прошептала она, а затем поменяла руки. — Соле мое свобода буде.

Едва шевеля губами, она повторяла древние слова обряда. Теплые пальцы растирали по морщинистой шее все еще вытекающую густую кровь вперемешку с солью. Тонкая, словно бумага искусного писаря, кожа духа тянулась за каждым движением. С каждым новым кругом она становилась все толще, темнее, а спустя несколько мгновений, когда девушка уже водила пальцами по гладкой, натянувшейся на плоть коже, Боли Бошка испустил последний вздох. Морщины разгладились, тело почернело и одеревенело в руках Обережницы. Теперь он больше походил не на страшную нечисть, а на деревянное изваяние, какие плотники до сих пор изготавливают в великоградах.

Она снова повернула его к себе лицом, тыльной стороной ладони вытерла следы своей крови с горла, и, аккуратно придерживая, поставила почившую нечисть на тот самый пень, где он их и встретил.

Девушка усмехнулась. Обычно оставшиеся следы духов обережники привязывали к деревьям, чтобы со временем они срастались между собой — а именно это и происходило каждый раз, не успевал родиться новый месяц — а сейчас стоило ей только поставить его, как маленькие веточки, на глазах вырастающие из пня, обвили покрепче ноги, поднимаясь вверх от самых ступней. Через год-другой уже не получится на глазок определить, где была нечисть, а где дерево росло само. Только люд еще долго будет ощущать еле заметный смрад ближе к коре.

Тихо щелкнул затвор. Девушка могла бы не услышать это, будь она обычной гражнинкой, а Лес за ее спиной — полным птиц, животных и других существ, которые умирали без особых усилий или обрядов.

Обережница медленно перевела взгляд с Нечисти на дуло винтовки, направленное прямо на нее, и лишь закатила глаза. Вот бы Забвение сразу накрывало гражнинов, лишая их возможности мыслить и создавать сложности в виде истерик, обмороков и попыток убить.

Ствол винтовки отчаянно гулял в дрожащих руках юноши. Сдерживаясь, чтобы снова не закатить глаза, Обережница только поджала губы и медленно выдохнула, мысленно считая от одного до четырех, как учил ее дядя. Она не успела дойти до трех, как парень медленно опустил ствол. Повезло. В прошлый раз гражнин попался не такой смышленый.

Старушка заржала со своего места, явно желая наконец идти туда, где накормят и дадут воду.

Юноша дернулся от неожиданности и повесил винтовку за спину. Он спешно повернулся лицом к девушке и встал по стойке смирно. Девушка только покачала головой и вытерла руки о кусок ткани, который ее учили всегда брать в Лес.

Когда под скрип колес телеги Обережница проходила мимо, от ее взгляда не скрылось легкое дрожание его рук. Не повезло парню. Только недавно начал службу, а уже повидал и нечисть, и обережника.