В Даль

Обережники живут на два мира. К одному из них, безмолвному Синему Лесу, начинают готовить заранее.

Если в семье рождается сын, молодые родители никогда не празднуют первый год жизни. В день рождения ребенка они по очереди подходят к окну, не зная, куда деть руки от волнения, в слепой надежде, что смогут увидеть незнакомца с красной лентой в длинном хвосте хотя бы за пару мгновений до того, как тот переступит порог их дома.

Но это не отсрочит отбор. Обережник придет. Он знает где, он знает когда, и он знает для чего. Обряд соли и хлеба состоится. Под жалобные всхлипы матери или громкие ругательства отца обережник предопределит судьбу ребенка. Придется ли тому когда-нибудь точно так же войти в чужой дом без приглашения, или Синий Лес останется для него страшной сказкой, которой он будет пугать своих детей.

Если во время отбора ребенок выберет соль, то уже после седьмой зимы обережник опять появится на пороге и под жалобные всхлипы матери или громкие ругательства отца заберет ребенка навсегда.

Пока ровесники под летним солнцем будут играть в салочки или лапту, обережкам останется только украдкой подсматривать за бывшими друзьями из окна. До тех пор, пока старшие не заметят. Легкие подзатыльники быстро возвратят наивные глазки к рукописям о Нечисти и Лесе.

А когда минует зима, а вместе с ней и год с тех пор, как обережка в последний раз слышал ласковый голос матери, он очнется на холодной земле вместо привычной постели, оглянется и пожалеет, что слишком мало внимания уделял тому, как выжить в крае, где за кронами деревьев с синим свечением, нет места солнцу.

К другому миру, столь обычному для тех, кто выбрал хлеб, не готовят никак. Поэтому приходится всю жизнь бесконечно смотреть, как ошибаются другие, да набивать собственные шишки.

Кто знает, существуй единый свод правил, может, все бы поступали одинаково. По совести. И тогда бы не пришлось Обережнице задаваться вопросом, почему Годарь по-хозяйски развалился на стуле с высокой спинкой и закинул ноги на обеденный стол.

Балагуру возмутиться бы его наглости, но тот только с толикой изящества тучного человека бегал из поварни в обеденную залу и обратно, пытаясь угодить гостям.

Когда он вышел к ним с подносом, Годарь издали завидел глубокие глиняные мисы и с противным писком заявил, что готов завтракать исключительно пирожками с земляникой или хотя бы вишней, как полагается столь высокому гостю. Да и то, в такое время уже давно пора обедать.

Он не обратил никакого внимания на выставленные Балагуром мисы и блюдца. Не заметил, как аппетитно поднимается пар от ароматной пшенной каши. Его не впечатлил вид янтарного меда, столь нежно переливающегося в свете полуденного солнца, да и на аккуратно разложенные на узорчатом блюдце сухофрукты Годарь даже не взглянул. Отвернувшись к окну, посол сделал вид, что не услышал урчание живота Обережницы.

Наблюдая за поднимающимся паром от кипящего самовара, девушка то и дело поглядывала на Годаря, который никак не мог пережить, как он говорил, столь возмутительное утро. Его открытое лицо располагало к себе любого, а улыбка для великокнязя Сезаграда была ничуть не шире, чем для юной служки, протягивающей стакан с водой. И хоть за глаза Годаря чихвостили, обвинить его в отсутствии манер нельзя было никак.

Обережница успела с аппетитом съесть свою порцию и пила чай из блюдца, когда Годарь наконец закончил гневную тираду и согласился на свежевыпеченный мясной расстегай, почтительно предложенный Балагуром.

Как только двери поварни закрылись, Годарь самодовольно улыбнулся, закинул руки за голову и, насколько это было возможно, удобнее устроился на мягком стуле.

Но самодовольнее улыбнулась про себя девушка, увидев, как заволновался мужчина после одного ее слова:

— Собирайся.

Она дала себе мгновение, чтобы насладиться тем, как быстро погасла его улыбка, после чего встала из-за стола и, собирая грязную посуду, добавила:

— Нам нужно ехать.

— Я никуда не сдвинусь с этого места, пока мне не подадут подобающий завтрак. — Посол сложил руки на груди и выжидающе посмотрел на девушку.

— Ты будешь перечить своему обережнику? — усмехнулась она, наслаждаясь видом сникшего посла, который придвинул тарелку с оставленной Балагуром кашей и потянулся за ложкой. Наверное, вспомнил смехотворные слухи о том, как обережники по щелчку пальцев превращаются в нежить, и не решился проверять их правдивость.

Обойдя столы, Обережница молча вышла из залы в поварню. У дальней стены, черной от копоти из-за нескольких неудачных попыток готовки, стояла высокая чугунная плита, вокруг которой хлопотал Балагур. В суматохе было сложно понять, кто пыхтит больше: добродушный гигант, стараясь поскорее порадовать своего гостя, или громоздкая машина, занимающая значительную часть поварни.

Балагур то и дело заглядывал в духовой шкаф, держа в руках глиняную жаровню с расстегаем. Девушка подошла к стоящей у стола лохани, полной мыльной воды, и положила туда грязные тарелки.

— Мы уезжаем, — объявила Обережница, глазами ища что-нибудь пригодное для мытья посуды.

Балагур подпрыгнул на месте и вытаращил глаза:

— Как же я пущу вас голодных-то.

— Я уже поела, а если Годарю каша не по нраву, значит, и не голоден вовсе.

Балагур поставил жаровню на круглые чугунные плиты перед собой и, схватив мокрую тряпку со стола, передал ее девушке.

— Обережница, не серчай. Не пущу я вас без еды-то. Вам сил побольше надобно после перехода. Частокол позади, но до центра путь неблизкий. Вы и собраться не успеете, как расстегай готовехонек будет. Утром еще поблагодаришь меня, когда после долгой и холодной ночи на привале завтрак закатите.

Балагур снова заглянул в духовку, пискнул от восторга и поспешил поставить внутрь жаровню.

— Почему ты так хочешь ему угодить? Мог бы сказать, что еды другой нет, и не раболепствовать, — заметила девушка, приступая к грязной посуде.

— Гость он мой, — глухо ответил Балагур, взявшись протирать гору тарелок. Пыльные, кое-где треснувшие, они высились на полках рядом с плитой. Он мог бы давно заменить их на новые, но, наверное, редкие напоминания о былых временах, когда путники заглядывали куда как чаще, были ему дороже, чем новые тарелочки.

— Гость. Но хозяин тут только ты.

— Правда твоя, Обережница, — кивнул мужчина. — Только что в моих силах? Отказать в его просьбе? Выгнать?

— Не гнуть спину так, что того и гляди хребет переломится? Он же на шею тебе сел, да ножки свесил.

— Буду груб — посла это никак не изменит, а мне клеймо недоброго хозяйчика носить.

— А сейчас-то он тебя на весь великоград славить станет...

— Хотя бы хаять не примется, и того довольно, — вздохнул Балагур. — В этом доме правлю я, но только в том, чтобы моим гостям ладно здесь было.

Он отвернулся к печи, шумно вдохнул, закрыв глаза, и блаженно растянул губы в улыбке.

— Хороший расстегайчик выдался в этот раз. Отрадно, что не к заступникам попадет, а вам в пути послужит. Тем только сухари подавать, с их-то успехами на службе, — он покачал головой, взглянул на всё ещё хмурую Обережницу и сказал устало: — Да будто ты сама не знаешь, каково это.

— Что? — ухмыльнулась она. — Жить на сухарях из-за плохой службы?

— Жить своим делом. Пусть оно кому и худым показаться может.

Обережница не нашлась с ответом.

Пожалуй, в Лесу действительно всем правила она: как ехать, где остановиться, обороняться ли или сбежать. Но гражнина в повозку сажала Гильдия, и, будь там Годарь или кто похуже, задача Обережницы не менялась — доставить в целости и сохранности, несмотря ни на спесь пассажиров, ни на лютующую Нечисть. Задача Обережницы не менялась даже тогда, когда на неё смотрели печальные глаза Любомира. «Так скоро?» — тихо спрашивал муж, а она лишь виновато разводила руками, когда Гильдия вновь отправляла её в путь, едва девушка переступала порог дома. Ей бы не думать о том, почему внутри не ёкает, остаться и быть наконец достойной супругой. Исполнить самые смелые чаяния Любомира и его родственников, обрести мир в душе...

Но Лес манил. И хоть после каждого перехода Обережница все дольше и дольше приходила в себя, она сама просила Гильдию поскорее отправить её в путь и с трепетом возвращалась в холодную тишину, где нет места косым взглядам, вымученным вежливым разговорам и жалостливым вздохам. Лес принимал её. Досадно только, что живым в нем места не было.

— Как давно к тебе заглядывали из Гильдии? — Закончив с посудой, Обережница протерла ее сухой тряпкой и поставила на стол.

Только со стороны Сезаграда стояла как минимум дюжина врат, и, выходя из Леса, обережник заранее не знал, у каких из них окажется.

— Две луны назад бывал вашенский обережник. Молодчик такой! Еще за мамкиной юбкой ему бегать, а вы уже...

— Либо так, либо ждать гражнинам месяцами, — девушка глубоко вздохнула. — Не наше с тобой дело — обсуждать решения Гильдии.

Она направилась к дверям в обеденную залу.

— Когда спущусь из комнаты, надеюсь увидеть, что все готово к отъезду.

— К чему спешка? Вы даже не погостили толком.

— Мы не отдыхать приехали, а по делу. Годарь уже мог Любоне глазки строить, а мы все чаевничаем тут.

Но где-то глубоко внутри лукавый голос нашептывал остаться, напоминая о том, как мало отдыха позволяла себе Обережница, сбегая из Среды. В этом тихом уголке Балагур мог бы помочь ей наконец перевести дух.

Да только поручения Гильдии оставались выше всяких желаний.

Вернувшись в обеденный зал, девушка рявкнула доевшему Годарю, чтобы тот собирался, после чего поднялась наверх. Очнувшись от сна, она так сильно поддалась захватившим ее мыслям, что не заметила ни чужие одежды на себе, ни отсутствие мешочка на поясе, поэтому только облегченно вздохнула, найдя все это у изголовья кровати. Не хотелось бы потерять столь ценную соль.

Балагур провожал гостей с помпезностью, достойной самых изысканных дворов великограда. Он гордо выносил пеньковые мешки, полные снеди и других посылок в Среду, и складывал их в крытую повозку.

— Нам что, до третьей луны ехать? — донеслось из кибитки ворчание посла. Он уже успел надеть костюм и даже потребовал у Балагура подушки, которыми обложился со всех сторон, пытаясь подобрать удобную позу на одной из лавочек повозки.

Не успела Обережница накормить Старушку яблоками, как хозяин двора, запыхавшись, подбежал с мохнатым черным комком в руках.

— Мои колени давеча нашептали, что погода переменится. Ждать нам холодов, с какими ночью и спать тяжело.

Увидев округлившиеся глаза девушки, он только закачал головой:

— И думать не смей отказываться! Только глянь-ка, какое теплое покрывало. Лучше не сыскать для такой ночи.

Сложно было понять, молит он или требует.

— Лучшее на псарне не хранят. — Язвительно заметил Годарь, принюхавшись.

Балагур с надеждой посмотрел на девушку, которая уже проверила упряжку и теперь садилась на козлы, будто и не слышала огульные нападки посла.

— Гильдия благодарит тебя, Балагур, — она протянула ему мешочек, в котором стукнуло несколько изумрудных камней, и тепло улыбнулась. — Доброго дня.

— В добрый путь, Обережница, — благоговейно произнес Балагур, на сей раз оставив посла без внимания.

Годарь уязвлённо завопил:

— Уберите от меня это, я отказываюсь ехать в такой вони!

***

Путники не проехали и пол дюжины верст, как Годарь словно забыл все проклятия, которыми осыпал Балагура и его подарок. Лежа на скамье, он в очередной раз проверил, достаточно ли хорошо укрыты покрывалом ноги.

Сумерки медленно опускались на землю, а вместе с ними, пробирая косточку за косточкой, наступал холод. Небо заволокло тучами. Даже Обережница, поежившись, пониже натянула рукав белой рубахи на руку.

Они уже который час проезжали бесконечные поля, когда Годарь прочистил горло и произнес:

— Нам ещё долго?

Девушка на секунду задержалась с ответом, готовясь к очередной волне недовольства:

— К обеду будем на месте.

Но мужчина лишь немного помолчал, а затем вполне спокойно задал вопрос, который Обережница слышала едва ли не каждый переход через Лес:

— Почему мне не позволено в пути называть тебя по имени?

Девушка усмехнулась и, смягчив поводья, едва подхлестнула ими, пуская Старушку вперед.

— Сейчас я слуга Гильдии. Достаточно звать меня Обережницей.

Он замолчал, и девушка уже подумала о том, что наконец ей достался не очень словоохотливый спутник, как из кибитки снова послышалось:

— Сложно было привыкать к новой руке?

У Обережницы перехватило дыхание. Обычно спутники никогда не интересовались ею, а, задавая общие вопросы, издалека пытались выведать тайны Среды. Будучи супругой советника, отвечающего за внешнюю политику, она могла бы незаметно для себя что-нибудь полезное сболтнуть. Кому интересно, что на душе у обережника?

Девушка опустила взгляд на автоматон и на секунду задумалась, вспоминая лязг металлических пластин, которые впервые скрепляли друг с другом неуверенные руки наукотворца. Он явно делал это впервые. Вонь спирта била в нос и мешала дышать. Боль тогда не ощущалась. Как ее заметить, когда внутри так пусто от мысли о том, что не справилась?

— Сложнее было отвыкать от старой, — тихо произнесла она, сжимая и разжимая кулак, словно впервые видя механизмы.

— Потому что эта тяжелее? — предположил он.

— Не поэтому, — ответила Обережница, удивляясь своей откровенности. — Ощущения от касаний притупленные. Словно все покрыто чем-то толстым, а ты пытаешься через это почувствовать тепло или мягкость. Да и рука всегда холодная.

— Как ты ее лишилась?

Девушка снова задумалась, взвешивая, стоит ли дальше делиться личным. Она уже привыкла односложно отвечать на вопросы спутников, да и тех, с кем она откровенничала, можно было пересчитать на пальцах. Но что-то в тоне Годаря располагало к себе, будто это не он устраивал утренний скандал.

— Черт, — ответила Обережница, и немного погодя неуверенно продолжила: — Черти — самая опасная Нечисть. Они хитроумны, достаточно скрытны и порой слишком сильны. Один из них напал через несколько часов после того, как мы со спутником вошли в Лес, хотя обычно Нечисть ждет удачного момента, когда обережники отвлекутся или задремлют. Черти же налетают резко, и за несколько мгновений способны положить пару обережников. Может, конечно, и больше, но мы не ходим толпой. Единственный верный способ выжить в схватке — не начинать ее. Поэтому обережники всю жизнь учатся определять черта и скрываться от него.

— Но вы выжили.

— Если пропустить три дня агонии, пока меня вытаскивали с того света, то можно сказать и так. Выжили, — ответила девушка, пытаясь отогнать образ черта, до сих пор преследующий ее. То, как он держал в зубах оторванную руку, склонившись над ней, и собственная кровь капала Обережнице в рот, мешая произносить слова обряда.

— Твоим спутником в тот раз был Любомир?

Она кивнула.

— Тогда он был послом. Я везла его в один из северных великоградов. Правда, пока я отлеживалась в лекарне, закончил путь уже другой обережник.

— Слышал, даже сейчас совершенствовать части тела — дело не из дешевых. Сколько ты отдала?

Девушка на минуту задумалась.

— Не знаю. Любомира не допытаешься.

— Вот бы мне кто оплатил такое. А долго в лекарне потом лежала? Лун шесть-семь?

— Не было у меня столько времени прохлаждаться. Не больше трех.

Он бы мог выдержать хоть какую-то паузу, но вопросы так и сыпались.

— Правда, что вы сыграли свадьбу, не успей ты выйти оттуда?

— Зачем спрашивать, если, судя по всему, ты знаешь обо мне не меньше меня?

Не надо было делиться с ним. Чуть дашь слабину, люди ковыряют глубже. Как она снова умудрилась попасть в эту ловушку? Только немой не обсуждал неслыханный брак между дворянином и какой-то обережницей, и, конечно, такой, как Годарь, не устоит перед тем, чтобы вынюхать побольше. Только он-то ночью будет видеть сладкие сны, а ей придётся в очередной раз ограждаться от мыслей о том, как она обрекла себя и Любомира на бесконечные страдания.

— Хочу услышать историю из первых уст. А ты могла бы и потешить мое самолюбие, — он явно улыбался в темноту кибитки. От располагающего к себе Годаря ни осталась и следа.

— Балагур уже достаточно его потешил.

— И то верно. Но лучше, когда все тешат в пол силы, чем когда один во всю.

— Будешь много болтать, на обратном пути Забвение не пройдет бесследно. Как учиню с тобой что-нибудь. За длинный язык, — пригрозила она.

— Мы вернемся на дирижабле. Что мне станется?

— В Лес мы не зайдем, — девушка мрачно усмехнулась. — Но пролетать-то над ним будем. Кто его знает, что случится...

Теперь настала очередь Годаря задуматься над ответом. Спустя несколько мгновений он снова подал голос:

— Неужто врут, когда говорят об обережьих законах? Или эти угрозы твоя мертвячья часть говорит?

Девушка фыркнула.

— Мертвячья, значит? — она покачала головой. — Вот бы Боли-Бошку показать, да глаза твои увидеть. Другую б песенку завел, да не глянул, какая часть спасает.

— Опять сказками пугаешь? Мне страшнее...

— Сказками? — перебила его девушка, а ее уголки губ слегка опустились. — Так ты из этих, современных? Если Нечисть не видел, то и нет ее вовсе?

— А как верить-то? В Лес заводите, усыпляете, а через несколько дней из тьмы достаете, да расписку на сумму в алмазах уже под нос суете. Хорошая работенка, вози туда и обратно, да сказки рассказывай про леших.

Интересно, что на это Годарю ответил бы заступник? Хотя к тому вряд ли ближайшую седмицу речь связная вернется.

— Значит, руку мне тоже не черт оторвал по-твоему?

— Черт или не черт... — протянул посол. — Может, единственная баба обережья пристроиться решила? В малахите купаться уже мало, а на балы да вечера не зовут.

Неужели правда верит в то, что говорит? Или просто испытывает Обережницу и ее терпение? Уж этот змей точно выводит добычу из равновесия, чтоб выведать то, чем с ним делиться не желают.

— А то побоище? Пару десяток зим назад? Когда Нечисть за Частокол прорвалась? Там тоже обережники заскучали, поэтому устроили резню, да своих же потом земле предавали?

Годарь задумался.

— Может, и на своих пойти вздумали? Откуда мне знать?

Не пытались бы ее укусить столь часто, сейчас бы она повернулась, да стукнула повозку ровнехонько там, где голова посла должна быть. Но когда на душе за крупными рубцами не видно мелкие, остается только хмыкнуть и спокойно произнести:

— А что же дирижабль? Зачем тогда Гильдия ратует за запуск? Возим и возим бесконечно, уже и колеса скрипят, да смазать время не нахожу. То наукотворцы, то механики, то теперь гости.

— Еще не вечер, — тихо сказал посол. — Ратовать — полдела только. А вот как запустят, так и поговорим.