Глава 14.
Пиршественный зал жил своей жизнью — смех, звон кубков, шелест платьев. Но для Эклипсы всё это было будто позади плотной завесы. Она сидела в стороне, глядя то на золотые огни факелов, то на пламя свечей, но взгляд снова и снова тянулся к Дэмиану.
Он стоял неподалёку, словно всегда сторожил её краем глаза. В высоком свете огней серебро его волос отливало мягким блеском, а строгие линии лица в тени делались резче, грубее. Она ловила себя на том, что слишком долго задерживает на нём взгляд, будто её притягивает что-то гораздо сильнее, чем простое любопытство.
Глупо... слишком глупо, — убеждала себя Эклипса, но сердце не слушалось. Оно замирало каждый раз, когда он чуть наклонял голову, и в свете факелов играли шрамы, делая его лицо ещё более мужественным.
Она вспомнила его руки — тёплые, сильные, осторожно державшие её ноги, будто самое хрупкое сокровище. И теперь ей чудилось, что эти руки могли бы держать её и так же — всю целиком, прижимать к себе, лишая её возможности вырваться. Эта мысль вызвала жар, мгновенно приливший к щекам и к чему-то глубже.
Чёрт… — сердце её стучало слишком громко. Она не имела права думать о рыцаре так. Но когда его глаза — серые, как утренний туман, влажные от блеска огня — встречались с её, в животе предательски дрожало что-то тёплое и сладкое. И она чувствовала, как воображение дорисовывает больше, чем она должна позволять.
Она ненавидела себя за это. Но вместе с тем — хотела ещё.
И он тоже задерживал взгляд на ней дольше, чем позволяла его клятва. На миг, когда она чуть прикусила губу, отворачивая лицо от стола, он ощутил, как в груди что-то щёлкнуло. Ему почудилось, что эти губы созданы не для презрительных слов и не для ледяных приказов — а для поцелуев, нежных и грешных.
Стиснув челюсть, он отвернулся, будто разрывая невидимую нить. Но в груди оставался жар, неумолимый, греющий изнутри, от которого хотелось и бежать, и тянуться к ней снова.
А вдалеке, откинувшись в кресле и пряча злобу за ледяной улыбкой, Зельда видела всё. Видела, как их взгляды то и дело пересекались, как между ними искрила эта опасная, запретная связь. И от этого её собственная зависть и ненависть становились только ярче.
***
Дэмиан крепко держал её на руках, словно она ничего не весила. Эклипса скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть гордой и отстранённой, но выдавал её взгляд — слишком спокойный для того, чтобы её действительно смущала близость рыцаря.
— Думаешь, тебе всё позволено? — тихо процедила она, не глядя на него, но чувствуя его дыхание у своей щеки.
— Нет, — усмехнулся он, наклонив голову ближе, чтобы слышала только она. — Но тебе, коротышка, точно не позволено калечить себя ради того, чтобы эффектно хлопнуть дверью.
Она резко вскинула на него глаза, в которых промелькнула искра.
— Не называй меня так.
— А как мне тебя называть? «Ваше величество»? — с лёгкой насмешкой протянул он. — Ты ведь сама ненавидишь эти титулы.
Её губы дрогнули, будто она пыталась сдержать улыбку.
— Лучше уж «ведьма», чем «коротышка».
— Хм… ведьма — слишком страшно. А ты сейчас больше похожа на упрямого котёнка, который вообразил себя тигром.
Она закатила глаза, но не сдвинулась с его рук.
— Ты невыносим.
— А ты подозрительно не спешишь соскочить, — парировал он, чуть крепче прижимая её, будто проверяя её реакцию.
Эклипса отвела взгляд, но уголки её губ предательски дрогнули. И хотя язык её был остр, её тело говорило за неё громче: она не вырывалась, не противилась, наоборот — её руки едва заметно цеплялись за его плечо, а дыхание стало быстрее.
Со стороны это выглядело как спор, но для них двоих это был уже совсем иной разговор — наполненный подтекстом, который никто за столом не смог бы уловить.
А вот глаза Дариона, наблюдавшего за каждым движением, стали холоднее. Его подозрения крепли, и он больше не сомневался — между рыцарем и его дочерью происходило что-то, что выходило за рамки дозволенного.