Танец шёлка и стрелы

Не было ни песен, ни шествий, ни даже ясного знамения — только промозглый ветер, проникающий под войлок и доспех, сырость, забирающаяся в суставы, и тусклое небо, тяжёлое и низкое, будто выжатое из остатков лета. Оно висело над степью, словно пытаясь разглядеть, что ещё осталось под ним живого. Не зима — и не осень. Не время, а предчувствие чего-то, что вот-вот сойдёт с горизонта, сядет в седло и проедет сквозь людские судьбы, оставляя после себя только пепел и зубы.

Лагерь Хонгорууд жил. Ни радости, ни тоски, только ритм: встать до света, расжечь уголь в очаге, стянуть ремни доспеха до хруста, пройтись по линии, не глядя на лица. Здесь уже не было новобранцев — те, кто выжил в первые месяцы, прошли путь от страха до усталости, стали чёткими линиями в строю, движущимися без лишних слов. И всё же ветеранами их ещё не звали. Это были воины без имени, мясо, двигающееся по воле приказа, но уже с зачатками своей собственной силы и смекалки. Стойкие, не потому что были непобедимы, а потому что каждый день их не добивали.

Алтанцэцэг стояла у кромки переднего ряда. Не выше, не шире в плечах, не старше большинства — но именно на шаг впереди. Просто теперь вся её суть — всё, из чего она состояла — двигалась вперёд. Без сомнений, без пауз и без оглядки.

Она не кричала. Не хлопала по плечам, не размахивала кулаками, как делали другие молодые командиры.

Теперь у неё был собственный отряд. Харгас — "дух-хищник", десятка из самых упорных, самых упрямых, и, возможно, самых израненных душ. Её подчинённые, за которых она теперь отвечала. Ей часто вспоминался отец и то как он учил её брать ответственность.

Она стреляла как раньше. Уже без тени боли в запястьях. Упорные и изнурительные тренировки не прошли даром. Иногда, когда вечерний строй заканчивался, молодые бойцы просили показать, как она сбивает шишку с ели на сотне шагов. Она не соглашалась сразу. Но иногда стреляла — и попадала. После этого никто уже не спрашивал, почему именно ей доверили десятку, хоть в армии она и не так давно.

По левую руку от неё, как всегда, был Тэсэг — вечно что-то бормочущий себе под нос, выдумывающий песни без рифмы, или проклинающий утренний холод с такой убедительностью, что его цитировали в кухонных палатках. Он не умел молчать, когда дело касалось еды, женщин или собственной судьбы, и при этом стрелял лучше некоторых старших воинов. В лагере шептали, что он однажды выстрелил в летящего ворона из седла, и сам смеялся над этим слухом, но никогда не опровергал. Очень уж его тешило, когда говорили о нём столь лестно.

По правую руку — Чилэг, молчаливый как корни деревьев, которые не видно, но без которых всё рухнет. Ростом он был почти с коня — от ушей до копыт, и если на него надеть чёрный плащ, он больше напоминал скалу, чем человека. Мало кто знал, что он может рисовать — углём, по обугленным щитам. Ещё меньше знали, что когда-то у него был брат. Но все знали: если Чилэг идёт с тобой, он вернётся с тобой— или не вернётся вообще. Но не бросит.

Когда он смотрел на Алтанцэцэг, в этом не было ни поклонения, ни военной субординации. Там было что-то другое. Тихое признание. Что она больше не просто кто-то, выживший в огне. Она — из тех, за кем идут. Не потому что приказано.

В тот день их подняли не по расписанию, не по тревоге — просто вытащили в холодный утренний час, когда ещё не просох туман, и отправили в центр лагеря, туда, где перед костром командующий Чингэннэ, старый как горы и сухой как их ветры, расстелил план. Карта была такой: потемневшая от копоти и старых дождей, в пятнах воска, где когда-то жгли свечи прямо на поле, и с жирными штрихами крови, которую никто не стирал. На ней остались отметки тех, кто смотрел на неё до них — и уже не посмотрит.

Чингэннэ, седой, с глубокими морщинами и многими боевыми шрамами не повышал голос. Алтанцэцэг на мгновение затаила дыхание. Она помнила его. С переговоров и объединённого праздника несколько лет назад. Тогда она поехала вместе с отцом и братьями чтоб обменяться дарами с семьёй кагана Хонгорууд. С тех пор Чингэннэ не сильно изменился. Его голос был ровным и сухим, как шелест листьев над огнём костра.

— Переправа у ущелья, — начал он, глядя не на карту, а сквозь неё, будто уже видел, как пламя поднимается над деревом и камнем моста. — Древняя, широкая, построена мастерами с гор ещё до падения Байлин по приказу императора Чэн. Держит на себе грузы к двум гарнизонам и снабжение от реки вплоть до самой северной долины. Пока он стоит — они могут двигаться. А если двигаются — мы стоим.

Он ткнул пальцем в линию реки, чуть правее от основной тропы.

— Вот здесь — склад. Еда, оружие, выпивка, ресурсы.

Он сделал паузу, поднял глаза на отряд.

— Если мы сожжём мост — у них не будет запасов на зиму. Без переправы гарнизоны будут ждать пополнения дольше, чем им позволят морозы. Они станут злее, глупее. А злыми проще управлять. И их куда легче убить, если у них не будет снабжения.

Кто-то шевельнулся. Кто-то сглотнул. Но Чингэннэ уже продолжал:

— Подойдёте с юго-запада. Тропой через холмы. Дорога долгая, так как это издавна земли Чэн, ещё до того как они посягнули на территорию травяных равнин. Но это место стратегически важно.

— Не должно быть похоже на удар армии Хонгорууд. Что угодно, разбойники, дизертиры, да хоть люди речных земель... Чжао никогда не был особо разумным ни в области управления народом, ни армией, по этому от них много что можно ожидать. Сожжёте — уйдёте без следа. Но если попадётесь — никто вас не знал, никто не посылал, никто не встретит.

Он перевёл взгляд на Алтанцэцэг, потом на остальных. Не добавил ни слова о чести, ни о племени, ни о долге. Потому что все, кто стоял здесь, знали: то, что они делают, — не ради слов. А ради того, чтобы зима пришла к врагу раньше, чем к ним.

— Умрёте — это будет не напрасно, — сказал он, словно это было утренним приветствием. — Вернётесь — другие пойдут за вами.

Мост был не только брусом и верёвками. Он был артерией. Потоком уверенности для Чэн. Он питал гарнизон, питал слухи о победе, питал саму идею империи, которая якобы не сдаётся. Сжечь его — значило сжечь эту идею. Значило показать, что в сердце чужой империи может жить огонь, который не контролировали.

Он убрал руку с карты.

— Теперь идите. Хорошенько поешьте, выпейте и отоспитесь. Завтра утром вы отправляетесь.

День в тренировках прошёл довольно быстро, но Алтанцэцэг замечала немного нервные движения Тэсэга всё это время.

Они ели рядом с южной стороной лагеря — не в столовой, а у костра, куда бойцы сами таскали еду из котла, пока она ещё была горячей. В мисках — что-то вроде каши с обрывками мяса и молоко. Пахло дымом, гарью и какой-то пряной травой, которую Тэсэг называл "кладбищенским душком".

— Ты видел, как он на нас посмотрел? — пробурчал Тэсэг, обдувая ложку. — Прямо как на людей, которых собирается забыть поимённо.

— Хорошо, если поимённо, — пробасил Чилэг, не поднимая взгляда. — Обычно забывают кучей.

Алтанцэцэг молчала. Она ела медленно, будто вычитывала в каше тактику наступления.

— Ну хоть скажите кто-нибудь, — продолжил Тэсэг, — с каких это пор "не попадётесь — герои, попадётесь — никто не знал" стало мотивирующей речью? Раньше нам хоть что-то обещали: тёплые шкуры, хорошую лошадь, может, девушку с племени южан.

Он прищурился, делая вид, что вспоминает. Чилэг фыркнул. Это, по его меркам, был хохот.

— Слушай, Отгонбаяр. Ты же командир нашего отряда, голова! Так вот, может, давай ты скажешь нам, как не умереть.

Алтанцэцэг подняла взгляд. Её губы чуть дёрнулись, но улыбкой это назвать было сложно. Скорее — осознанием, что смешно именно потому, что страшно.

— Не геройствуйте. Дышите тише. Убивайте быстро. Не падайте в реку, если не умеете плавать.

— Ну хоть кто-то верит в мои способности, — вдохновлённо кивнул Тэсэг. — Но вообще, если что — я утону красиво. Даже с песней.

— Ты не поёшь.

— Вот именно. Утону — и никто не догадается, кто это был. По легенде стану рыбой.

— Карасём будешь. Самым маленьким, — отозвался Чилэг, доедая свою порцию.

Небо над ними начало темнеть, угли костра потрескивали. Пятеро бойцов из Харгаса, рассевшиеся ближе к ветру, ели молча, переглядываясь, словно чувствовали, что в этой миссии каждый получит что-то своё: кто-то — шанс, кто-то — боль.

— А вообще, — внезапно подался вперёд Тэсэг, заговорщицки глядя на остальных, — нам с вами всем повезло. У нас в отряде есть самородок.

Он ткнул ложкой в сторону Алтанцэцэг:

— Только наш доблестный командир, — с нажимом на "доблестный", — жил под оккупацией Чэн. Среди них, понимаешь? Он даже язык их понимает, правда?

Тэсэг вытаращил глаза:
— Он знает, что такое "встать", "бросай оружие" и... — он замялся. Шутка не вышла такой как он хотел, по этому лучшим решением тут было замолчать.

— Ещё знаю, как будет "беги", — сухо бросила Алтанцэцэг, поднимая бровь.

Оставшееся время все ели молча.

Ночь не принесла ей сна — как и многим в её отряде. Но если для остальных это было беспокойство, то для неё — обряд. Алтанцэцэг не спала в такие ночи с тех пор, как поняла, что дорога в бой начинается не с шагов, а с мыслей, которые предшествуют им. Она сидела в стороне от костров, на окраине лагеря, где трава уже легла под сапогами, а земля пахла недавним дождём и железом. Плащ был натянут до подбородка, но холод проникал под него, как сомнение. Её лук покоился на коленях — не как оружие, а как свидетель. Она не держала его крепко, только касалась тетивы кончиками пальцев, чувствуя подушечками знакомое напряжение. Будто сердце натягивало нитку между вчера и завтра.

В ветре, что плёлся меж шатров, был знакомый голос. Глубокий, как степь ночью. Тихий, как шелест плаща в седле. Голос, который она давно не слышала — но помнила.

Отец. Хутула. Тот, кто говорил не так много, но в каждом слове оставлял вес горы. Его учение приходило к ней и в эту ночь, в воспоминаниях.

"Тот, кто выпускает стрелу, уже несёт ответственность за её полёт."

Раньше это казалось просто красивой фразой. Образ. Метафора. Но сейчас... Сейчас она знала, что имелось в виду. Потому что теперь стрелы, которые она выпускала, были не только из тетивы. Это были решения. Судьбы. Люди.

Её люди.

Пять душ, идущих с ней под чужие стены. Пять шагов за спиной. Пять дыханий, которые станут её тяжестью, если исчезнут. Они верили в неё — в то, как она стреляет, в то, как она молчит. Как ведёт. Как держится, когда земля дрожит. Они следовали за Батмонх Отгонбаяром, уже давно мёртвым юношей с прямой спиной и загорелой кожей. Они шли за той, кто шла первой. И уже не имело значения, кем она родилась. Важно — кем она стала.

Она опустила взгляд на ладони. Сложила их, как в детской молитве, и прижала к губам.

— Отец... — прошептала она. — Если ты слышишь меня, если степь до сих пор хранит твой дух...

Тишина.

Ветер шевелил траву, но не отвечал.

— Я не прошу победы. Не прошу славы. Я прошу — чтобы они вернулись. Чтобы руки Тэсэга не лежали в грязи. Чтобы Чилэг снова увидел брата — хотя бы во сне. Я прошу, чтоб их кровь не пролилась по моей вине.

Она провела рукой по земле — прохладной, влажной, твёрдой. Её пальцы вычертили на ней круг. Простое движение. Но в этом круге было всё — граница её клятвы, предел её слабости.

— Пусть моя стрела не дрогнет. Если она упадёт — пусть с нею упаду только я. Они не должны платить за мою ненависть.

И в тот момент, когда она подняла голову, огонь в ближайшем очаге качнулся — как будто кто-то прошёл мимо. Но шагов не было. Только лёгкий запах — жареного мяса и каких-то трав. Такой был у отца. Когда он возвращался с охоты и обнимал её — не как принцессу, а как дочь, которую учат быть частью племени, частью долга.

— Не дай мне дрогнуть, — прошептала она вновь. — И если моя стрела всё же найдёт смерть... пусть она будет достойна.

Тень на лице смягчилась. Она поднялась. Медленно, без рывка. Плечи расправлены. Ремень затянут туже. Лук — за спину.

Она знала, с какой стороны обрушится пламя. И знала, что если упадёт — упадёт лицом вперёд. Чтобы никто не сказал, что она обернулась.

***

До рассвета оставалось меньше часа. Тьма не была ни полной, ни густой — просто усталой. Ветер сменил направление, дышал с востока, нес за собой запах речного берега и тонкий намёк на гнилую древесину.

Алтанцэцэг подала знак к выдвижению. Сначала лошади фыркнули, потряхивая головами, потом — в строю — вытянулись в ровную линию. Мягкий топот копыт по спящим тропам, стягивающийся плащ, звук натягиваемой упряжи — всё происходило без слов. Они уехали без проводов и следа, только холодный воздух над равнинами сдвинулся, будто не хотел их отпускать.

Её лошадь, довольно худая, но выносливая кобылица, шла уверенно, под ней, как продолжение тела. Спокойный, выверенный рысак, от которого не уставал ни всадник, ни зверь. За спиной двигались другие: Тэсэг — впереди, почти не слышен, как всегда, в разведке; Чилэг замыкал отряд, его тяжёлая фигура казалась неподвижной даже в скаку; за ними — Субэдэй, Толуй и Борэ.

Путь их лежал не по дорогам. Дороги — для тех, у кого есть имя, знамя и право на страх. А они были безымянны. Их лошади не били копытом, не ржали. Их шаги не оставляли глубокой колеи. Только след, как от ветра на траве: виден на рассвете — исчезает к полудню.

Они шли там, где не ступали купцы и не возвращались гонцы. По земле, что когда-то пела, когда по ней двигались кибитки, гудели свадьбы и кипело молоко в открытых котлах. Теперь же — молчит. Не тишина — а оглохшая память. Камни не звучали, трава не шелестела, птицы не кричали. Даже ветер — и тот шёл в обход.

Брошенные поселения встречались, как надгробья: почерневшие стены, треснувшие ворота, каменные очаги, в которых всё ещё лежал белый пепел. Где-то сохранились части стен — но без крыш, без звуков. В одном месте стоял стол. За ним давно никто не сидел, но ложка всё ещё была воткнута в миску. Кто-то ел. Кто-то не успел доесть.

Юрты были сожжены, свалены в кучу, как шерсть после линьки. Остовы стояли, как рёбра мёртвых животных. Возле одной валялся детский барабан. Без кожи. Без голоса.

Они шли низом, избегая хребтов и высоких троп. Их глаза были ниже горизонта, тела пригнуты, как степные волки, что не ищут битвы, но не бегут от неё. Им нельзя было быть замеченными. На этих землях уже властвовал враг. Всё, что не молчит, вызывало подозрение.

Где-то в стороне лежала разбитая повозка с гербом Чэн, но лошади рядом не было. Лишь кости — чьи, не ясно. Однажды Субэдэй поднял медный браслет, но Алтанцэцэг только покачала головой. Он молча бросил его в заросли.

И дальше — ещё хуже. На поле под холмом они наткнулись на старый лагерь — отправленный в забытьё без захоронения. Там были скелеты, застрявшие в оборванных доспехах. Один сидел у дерева, привязанный за шею, как собака. Другой — лежал на боку, руками прикрывая грудь, где теперь зияла пустота. Кости обглоданы. Не зверями — временем.

— Здесь был бой, — сказал Толуй.

Они молчали. Уважительно. Не потому, что боялись духов. Потому что сами были слишком близки к тому, чтобы стать ими.

На третьем переходе они наткнулись на дозор из троих солдат. Те не заметили их до последнего — ночь, лес, усталость. Один сидел у огня, развязав пояс и посмеиваясь, другой разогревал в котелке еду, третий стоял чуть в стороне, сбоку, курил. Алтанцэцэг подала знак. Один свист — не громкий, но выверенный — и бойцы разошлись в стороны.

Тэсэг успел первым: взял того, что курил, за горло — коротким, чётким движением, даже не дал ему вскинуть руку. Толуй всадил нож под рёбра второму, тот выронил котелок, упав на бок, захрипел, не крикнул. Третьего добила сама Алтанцэцэг — без драматизма: рука, лезвие, тишина. Кровь вытекла на листву, каплями, не быстро.

Их тела спрятали в овраге. Тэсэг снял с одного куртку, повертел в руках.

— В самый раз, — хмыкнул он. — Хоть раз не буду выглядеть, как оборванец.

— Меняй, — коротко сказала Алтанцэцэг.

На второй день пути они встретили ещё одну группу вражеских солдат. Их постигла та же участь, что и предыдущих. Всё было тихо. Чужая кровь вилась паром в ночном воздухе, как если бы лес сам выдыхал мертвецов.

Сняли с них всё, что можно — сапоги, шапки, штаны, даже ремни. Всё для маскировки.

Алтанцэцэг молча кивнула Субэдэю — тот натянул куртку с чужими нашивками, застегнулся, морщась от влажности. Борэ вытер грязь с штанов — и надел поверх своих. Всё быстро, без споров. Только Чилэг стоял чуть в стороне, с мрачной физиономией и двумя кусками формы в руках. Куртка была ему до локтя. Штаны — чуть ниже колен.

— Это что за подарок с детского праздника? — буркнул он, глядя на остальное.

Тэсэг прыснул со смехом:

— Ну не виноваты же мы, что у врагов нет размеров для быков.

Алтанцэцэг сдержала усмешку. Она не вмешивалась. Это был их способ прожить. Смех — как щит, хоть и гнутый.

Из их отряда Чилэг остался единственным в форме армии травяных равнин.

Днём, когда солнце едва прорывалось сквозь облака, они остановились в ложбине, заросшей жухлой травой и редкими чахлыми кустами. Внизу протекал мелкий ручей — мутный, но пригодный. Здесь было тихо, тени от хребта укрывали их с трёх сторон, и даже ветер терял силу.

Чилэг первым заметил следы — кабанья тропа, свежая, с разорванной корой на кустах и влажной землёй под копытами. Субэдэй спешился, обернулся к Алтанцэцэг, но та уже кивнула. Они ушли вдвоём, быстро и почти беззвучно. Остальные в это время расстегнули седельные ремни, стянули тяжёлые куртки, кто-то натёр плечо, кто-то просто опустился на землю.

Тэсэг, всё это время молчавший, поднялся, вытянул руки вверх, громко хрустнув спиной.

— Ну хоть не под дождём. А то в прошлый раз мои штаны высохли только через два дня.

— Может, тебе просто новые нужны, — отозвался Толуй, не поднимая глаз.

Тэсэг закатил глаза.

Чилэг и Субэдэй вернулись с добычей — подстреленная косуля, небольшая, но мясистая. Разделали её быстро, без суеты. Алтанцэцэг не участвовала — она сидела чуть в стороне, проверяя натяжение тетивы и форму наконечников стрел, но когда костёр затеплился, подошла первой. Командир ест первым, чтобы остальные не сомневались.

— Разве не сказка? — заметил Тэсэг, глядя на огонь, на котором они жарили мясо. — Мы — шесть грязных волков в вражеской земле, у нас мясо, вода и почти не мёрзнут пальцы. Похоже, боги всё-таки не забыли, кто у них любимчики.

Все усмехнулись. Алтанцэцэг — нет. Но когда костёр почти догорел, и осталась только золотистая зола, она всё же сказала:

— Через несколько часов устроим привал в лесу. Спим по очереди. Чилэг, Субэдэй, Толуй и Борэ – ложитесь первыми. Мы с Тэсэгом поспим позже.

Тэсэг кивнул. Шутка закончилась.

Ночь надвигалась. И тишина вновь сталаоружием.