Танец шёлка и стрелы

Зима в военном лагере Хонгорууд не была красивой.

Она не сулила праздников, не приносила покоя. Снег здесь не искрился — он лежал тяжёлым пластом, как спрессованная земля, уставшая дышать. Лёд покрывал воду не узорами, а коркой, способной разорвать кожу. Ветер не пел. Он бил. Колкими, прямыми ударами под доспех, в лицо, в глаза.

Ничего не оставалось живым под этим ветром. Даже слова.

Деревянные стены военного лагеря потрескались от мороза, кони стояли в конюшнях, опустив головы, топча затвердевшую землю. Костры выживали, как люди — угрюмо и молча. Только удары топоров и дыхание людей выдавали, что кто-то живёт в этой тишине. Тут было холоднее, чем в Тэнгрин... Намного холоднее.

Алтанцэцэг проснулась до дозорного крика. Раньше дыма и рассвета.

Тело само знало, что надо вставать. Не ради чего-то. Просто потому что, если не встанешь — умрёшь. Она поднялась с жёсткой шкуры, двинулась, как двигаются те, кто знает: боль начнётся с первого шага и не отпустит до вечера.

Небо ещё не прояснилось. Под ногами — утрамбованный снег. Она вышла к колодцу. Замёрзшая вода покрылась тонкой коркой. Алтанцэцэг опустила ладони в снег, растёрла, потом окунула в ледяную воду. Боль в пальцах была острой, но она не вызывала страха. Она — напоминала, что пальцы всё ещё её.

Она умывалась быстро. Не для свежести — для дисциплины. Потом приподняла рубаху и запустила руки под бинты. Перевязка ослабла. Алтанцэцэг затянула её до боли в рёбрах. Так, чтобы грудь снова стала плоской, чтобы тело не выдало ничего. Тренироваться с туго затянутыми бинтами было сложно. Тело болело ещё сильнее в конце дня.

Имя, которое она носила, больше не ощущалось столь чужим.

Отгонбаяр умер в пытках, его тело было предано огню. Но теперь его имя жило в ней. В этой коже, в этих шрамах, в этом голосе, ставшем более хриплым и низким. Алтанцэцэг была мертва — и всё же не до конца. Она дышала под чужим именем. И каждый вдох был вызовом.

Она вернулась в шатёр, натянула доспех. Стянула ремни так, чтобы не осталось ни единого лишнего движения. Проверила нож, подтянула сапоги, перчатки. Лук — у стены. Натянуть. Проверить. Прицел. Память.

Прошло почти полгода с той ночи, когда настоящий Отгонбаяр замолчал навсегда. Полгода с тех пор, как она позволила врагам вырвать у неё всё, кроме ярости. Слёзы исчезли. Жалость тоже. Осталась только тишина. И в этой тишине родилось обещание:

«Я не прощу. Никого.»

Это не была клятва, достойная молитвы. Это было то, что говоришь себе в голове, когда лежишь в грязи, с рваными руками, с прокушенной губой, и знаешь — никто не придёт. Ни каган. Ни род. Ни боги.

Она больше не считала дни. Зачем? Важнее были удары сердца — во время выстрела. Время между шагом и ударом. Количество жизней, которые она могла отнять до следующего вздоха.

Она стреляла почти как раньше. Ещё не так быстро. Ещё не с той лёгкостью. Но попадала намного чаще, чем другие.

Лицо её немного изменилось. Черты стали резче. Глаза — глубже. Никаких украшений. Кожа стала грубее.

Сегодня она выйдет на плац снова. Сегодня — будет стрельба. Холод. Тренировка со щитом. Удары в грудь, по ногам, по рукам. Боль станет её учителем. Она — её учеником.

Утренняя тренировка начиналась на рассвете и теперь включала не только стрельбу и бой, но и тяжёлую физическую подготовку— бревно на плечи, марш по замёрзшей земле, по колено в сугробах. Вечером будет боевая формация, оружейная сборка, ночной дозор через одного.

Кто-то падал. Кто-то проклинал всё живое.

А Алтанцэцэг — просто делала. Без слов и колебаний.

На шестой день командир звена отряда, человек с глазами, как у старого волка, кивнул в её сторону и сказал:
— Вот бы у всех была такая голова. Без языка, но с руками.

Смех был жёсткий, как всё здесь, но Алтанцэцэг не реагировала. Лишь в следующий день, когда Тэсэг вытащил её за пределы лагеря под предлогом "помочь с дровами", она впервые заговорила не односложно.

Они шли молча, пока снег не утих, а деревья не расступились, впуская чуть больше серого света. Тогда Тэсэг вдруг остановился, глядя на неё в полоборота:

— Ты вообще спишь, Отгонбаяр?

Она приподняла бровь. Не ответила.

— Серьёзно, — продолжил он, усаживаясь на вывороченное корнем дерево. — Такое чувство, что ты либо не спишь, либо спишь с открытыми глазами. Смотришь, как будто вот-вот с неба кто-то спрыгнет — и ты уже готов. Даже не вздрогнешь.

Она пожала плечами.

— А я вот, — сказал Тэсэг, вытягивая ноги, — каждую ночь просыпаюсь от того, что во сне ем мясо. Горячее, жирное, со специями. Потом просыпаюсь — и в руке сухарь.
Пауза.
— Страшно, да?

Он усмехнулся. Её губы дёрнулись, едва заметно.

— А ты... ты будто не ешь, не спишь, не смеёшься. Как будто не живёшь, а просто ждёшь, пока кто-то позовёт тебя куда-то. Как я сейчас! Позвал тебя дрова колоть.

— Я жду, — произнесла она. — Но не конца.

Тэсэг посмотрел на неё дольше обычного. Потом вздохнул, откинулся назад, запрокинул голову к небу:
— Вот бы мне хоть раз поесть во сне как следует... мясо горячее, жирное. Со специями. А то всё сухарь, да сухарь.

Она мельком взглянула на него.

— Я думал, тебе женщины снятся, а не баранина.

Тэсэг фыркнул, чуть не подавился воздухом.
— Ага, вот именно. Женщины с горячей бараниной в руках! Самый романтичный сон, какой только может быть.

Она ничего не сказала. Только отвернулась. Но плечи у неё чуть дрогнули. Может, от холода. А может — от смеха.

Большую часть работы Алтанцэцэг молчала, а Тэсэг всё время разговаривал обо всём на свете.

Она смотрела на него долго. Слишком долго, чтобы это можно было назвать случайностью.

— Я не тот, кого ты ищешь, — сказала она, и голос у неё был грубым, как будто ободранный о скалы.

— Я вообще никого не ищу. Просто не люблю есть один, — ответил он и достал из-за пазухи немного замёрзший кусок сушёного мяса. — Угостить?

Алтанцэцэг приподняла бровь и оторвала себе часть, быстро съев. Потом слегка кивнула в знак благодарности и они продолжили работу.

В тот вечер, вернувшись в шатёр, она спала тише.

Через неделю Чилэг впервые подошёл сам. Не заговорил, конечно. Просто принёс стрелы — ровно двадцать штук — и положил их у порога.

— Зачем мне ещё? — спросила она.

Он посмотрел на неё как на дерево, которое не объясняет, зачем растёт.

— Они для точных. А точные должны быть снабжены.

Это было признание. Больше, чем похвала. Больше, чем дружба. Это было — доверие. В той форме, в которой оно существовало в армии.

С тех пор Чилэг иногда стоял рядом на стрельбище. Не вмешивался. Не учил. Просто следил. Иногда кивал.

Её отряд заметно сплотился. Без формальных слов. Но если приходилось выбирать напарника на спарринг — к ней шли первыми, хоть и в какой-то мере боялись. Они знали что могут чему-то научится у неё. Если нужно было носить раненых — звали её.

Когда они сидели у костра после тяжелого тренировочного дня, Тэсэг копался в котелке с ужином, изредка посматривая в сторону строевого круга, где Чилэг один махал мечом, словно тренировался против невидимых гигантов.

— Ты только посмотри на этого зверя, — буркнул Тэсэг. — Сейчас дуб развалит, потом скажет, что это дерево плохо стояло.

Алтанцэцэг молчала, как всегда, но взгляд тоже был прикован к Чилэгу.

— Ты вообще знаешь, сколько ему лет? — спросил Тэсэг.
Пауза. Она чуть прищурилась.

— Ну?

Он с видом заговорщика наклонился поближе, понизил голос:
— Тринадцать.

Она медленно повернула к нему голову.
— Что?

— Серьёзно. Тринадцать Я у него спрашивал, думал, врет. Потом я у командира спросил — всё правильно. Ему даже четырнадцати нет. А он, между прочим, ростом с боевого яка.

Алтанцэцэг моргнула.
— И ты мне это говоришь, когда я с ним в паре на завтрашнюю борьбу?

— Ну а что? — Тэсэг развёл руками. — Считай, тебя избивает парень младше тебя. Это ж как почётная награда.

— Тогда скажи ему, чтоб не забывал, что он младше нас, когда сломает мне ключицу.

— Ага. Только не забудь напомнить ему, что дети не должны поднимать старшего воина одной рукой.

Они оба замолчали. Где-то вдалеке кто-то ругался на снег, кто-то чихнул.
Потом Тэсэг добавил:

— Если он к шестнадцати не остановится, нам придётся ставить для него отдельную юрту.

Алтанэцэг помолчала. Она всегда стреляла лучше чем боролась. Чилэг вскоре закончил упражняться и сел рядом с остальными. Тэсэг глянул на него, находя новую тему для разговора.

— Тебе нравится убивать? — спросил он смотря на Алтанцэцэг.

— Не убивать. Стрелять, — уточнил он. — Точно. По команде. У тебя это — как дыхание. Ни разу не видел, чтобы ты промахнулся. Ни в бою, ни на тренировке.

— Мне нравится попадать, — тихо ответила она.

Тэсэг замолчал. Подкинул в костёр щепу. Потом, почти шёпотом:

— А я, наверное, люблю, когда кто-то рядом. Жив. Храпит по ночам. Или чавкает, как чудище болотное. Неважно. Главное — живой.

Алтанцэцэг чуть опустила голову. Ладонь на колене сжалась.

— Ты хорошо стреляешь, — сказал Чилэг. Голос был грубый, хриплый, будто рождённый из земли. — Но не только сейчас. С самого начала. Это видно.

Она чуть выпрямилась.
— Взял лук рано, — тихо ответила. — Когда был совсем мелким. Ещё не умел толком держать ложку — а уже тянулся к тетиве.

Тэсэг усмехнулся:
— Ну, любовь с первого взгляда.

— У нас в Тэнгрин часто устраивали состязания. Детям разрешали участвовать. Я выигрывал... почти всегда.

— Заносчиво, — пробормотал Тэсэг, но с ухмылкой.

— Это не я один. — Она выдохнула. — Была одна девочка. Младшая дочь кагана. Алтанцэцэг. Стреляла лучше меня. Да и лучше всех... Я с ней соревновался почти каждую неделю.

Пауза.
Голос стал чуть тише:
— Мы часто спорили, кто быстрее. Кто дальше. Кто попадёт в небольшое яблоко с двадцати шагов. Она смеялась надо мной, если я мазал. А я говорил, что она слишком уверенная.

Тэсэг чуть повернул голову.
— Ты её хорошо знал?

— Мы были друзьями. С самого детства. Золотая стрела степей, так её называли.

Она смотрела в огонь. Слишком долго. И слишком молча.

Тэсэг не стал прерывать.

А потом она резко поднялась.
— Я... пойду. Устал. Завтра сложный день.

Чилэг кивнул. Тэсэг посмотрел вслед. Потом тихо сказал:

— Он её не просто знал, он её потерял. Жаль его.

Алтанцэцэг не поужинала.

В шатре было холодно, но она просто села на шкуры, не раздеваясь, не развязывая бинтов.

В голове звучал её голос — её, настоящей. Той, что смеялась. Той, что стреляла в монету.
Той, которую звал Отгонбаяр. Которого больше нет.

И вот теперь она — это он.

И если кто-то вспомнит Алтанцэцэг... то только через неё. Через ложь. Через боль. Через стрелу, что летит от его имени.

***

Снег уже не был свежим. Он слежался, грязный по краям, словно выдохнутый век назад, и теперь лежал над лагерем не как зимнее покрывало, а как серое, застывшее забвение. Мороз не ушёл, не стал слабее, не смягчился. Просто стал частью дыхания. Как тугие бинты на груди. Как лук в руке. Как то, что больше не вызывает вопросов.

В военном лагере всё текло в своём ритме — как кровь по жилам. Люди больше не замечали холода, только шелушили потрескавшуюся кожу и шептали, что весна придёт. Когда-нибудь.

Это был последний месяц зимы. Самый голодный. Самый хрупкий. Тот, что ломал и доедал тех, кто выжил в морозе.

Утро началось не с команд, не с строевого окрика. Его принёс человек в буром шерстяном плаще, с чёрным ремнём через плечо и отличительным железным знаком на нагруднике — резной узор волчьей головы, стилизованный под боевое знамя Хонгорууд.

Это был один из командующих лагерем, старший в цепи командования гарнизоном северо-восточных дозоров. Он был хмур, как глыба. Говорил мало. Но если появлялся — значит, будет что-то важное. И, скорее всего, трудное.

Он не собирал всех. Он вызвал. На центральную площадку — тех, кого нужно.

Сначала — молча. Потом — резко:

— Отгонбаяр.

Ни одного вздоха удивления. Ни шёпота. Только движение головы, и шаг из строя. Спокойный, отточенный, будто нога знала куда ступать, раньше, чем голова решила.

— Тэсэг.

— Есть, командующий! — с этим всегдашним своим полуухмылочным выкриком. Но, встав, он даже не обернулся к Отгонбаяру. Только подошёл рядом, ровно на шаг сзади, как делают друзья, которые не называют это словом.

— Чилэг.

Молча. Огромная фигура поднялась, как волна льда, без слов и без выражения.

Мужчина назвал ещё несколько имён.

Командующий провёл по ним взглядом, будто взвешивал их ценность. Затем медленно заговорил:

— Движение у границы. Мы теряем связных. В трёх днях пути отсюда есть точка наблюдения — полузаброшенный сторожевой хребет. Туда отправят ударный отряд. Не для штурма, а для удержания.

Он помолчал, будто давал этим словам осесть в груди.

— Отряд будет мал. Те, кто идут, останутся там минимум на месяц. Возможно — дольше. Это значит: выживать, сдерживать и ждать. Без лишнего сна. Без права вернуться просто так. Только по ротации. Или если будет смена... тел.

Кто-то сглотнул. Кто-то не выдержал и опустил взгляд. А кто-то радовался, так как это была возможность получить повышение звания.

— Готовьтесь. Через два дня выход.

Он повернулся и ушёл. Его шаги хрустели по снегу, как ломкое предупреждение.

На площадке повисло молчание.

Тэсэг первым его нарушил. Очень тихо, почти не двигая губами, чтобы никто не услышал:

— У меня было предчувствие. Знаешь, когда тебе снятся сны про сапоги и холодную воду — значит, либо идёшь в разведку, либо скоро будешь очень мокрым. В прошлый раз меня в лужу толкнули после такого сна.

Алтанцэцэг не ответила. Только закотила глаза. Уголок рта еле заметно дёрнулся.

— Ну хоть скажи, — шепнул Тэсэг. — Хочешь, чтоб я ночью подложил тебе горячий камень в спальню? За все добрые взгляды? Поспишь нормально перед новым приказом командующего?

— Только если не между ног, — так же тихо бросила Алтанцэцэг, даже не глядя в его сторону. — Больно будет.

Тэсэг фыркнул, быстро прикрыв рот перчаткой.

Чилэг ничего не сказал, как всегда. Только посмотрел на обоих. Долго. Потом коротко кивнул — один раз.

Мэн Юэ есть что сказать:

Если вы читаете это, значит, вы добрались до конца главы, а я — до очередного контрольного листа. Да-да, у нас тут не только Хонгорууд выживает в степи, но и я — среди экзаменов, зачётов и предлетней тревоги. Конец учебного года, как зима в романе — не щадит никого, поэтому всем вам я желаю удачи: пусть ручка пишет уверенно, формулы не путаются и знания не вылетают из головы.

Спасибо, что читаете и переживаете вместе с моими персонажами. Иногда я сама забываю, сколько им лет — пока снова не открываю черновики.

Алтанцэцэг исполнилось 15 около трёх месяцев назад. Тэсэгу 16, а Чилэг – самый младший, но оказалось что больше первых двух вместе взятых.

В следующей главе мы снова перенесёмся к Юхуа.

С любовью, Мэн Юэ,
которая на 64-й главе вытирала слёзы, а на 65-й — обсуждала шутки про баранину с другом. (На нём был основан Отгонбаяр, и плюс ко всему, он кудрявый, поэтому в баранах разбирается.)