Танец шёлка и стрелы

Лес дышал не воздухом — сыростью и страхом. Прелой листвой, как дыханием чьего-то открытого рта, которого ты не видишь — только ощущаешь.

Алтанцэцэг шла. Не быстро. Не медленно. Просто... шла.

Как призрак, оставшийся в теле.

Рубаха на ней — тяжёлая от запёкшейся крови, будто кусок сырой шкуры. Каждое движение тянуло свежими болью. Где-то на руке — глубокий порез, который она так и не зашила. Лицо — изрезано ветками, губы растрескались от ветра. Одна ступня — босая, вторая — обмотана какой-то тряпкой. Камни врезались в кожу, как когти. Один палец, наверное, сломан — ходит сам по себе, пульсирует, но это было... мелким. Настолько мелким, что казалось: если на это обращать внимание — можно сойти с ума.

В руке она сжимала стрелу.

Обугленную. Почерневшую. Без оперения. Когда она шла сквозь пепел того места — того партизанского лагеря, — её рука сама потянулась к ней. Стрела лежала рядом с остатками костра, где доски почернели, а кости съеденных животных треснули. Она узнала её по надсечке на древке. Отгонбаяр сделал её вместе с ней.

"Вот, — сказал он тогда, смеясь, — целый колчан твоих именных."

Она не помнила, как взяла стрелу. Просто теперь она была в её руке. И теперь — важнее, чем меч. Важнее, чем бинты, чем вода, чем тепло. Это была её память. И её клятва.

" Если б можно было остаться в одном моменте..."

Голос — вспышкой. Обрывком.

Отгонбаяр. Всё ещё с ней. Где-то. Глубоко. Так, как кровь — сросшаяся с кожей.

" Я бы выбрал тот день у реки..."

Он лежал тогда, почти не дышал. Ветер шипел сквозь щели. Она держала его за руку и плакала, пытаясь казаться как можно тише. А он... улыбался. Так, как будто всё было уже — неважно.

"Когда Батжаргал нырял в воду... А ты назвала меня глупым. А я... согласился.."

Она шла. Шла и слушала, как шуршит трава под ногами. Как дерево скрипит, будто смеётся. Как за спиной всё ещё пахнет гарью, будто огонь не утих — просто она его оставила.

Слёзы застыли в глазах, не скатываясь по щекам. Они остались там. В той камере, где земля была мокрая, а крик не выходил.

"Ты тогда действительно был глупым. Сейчас тоже... Подставлялся из-за меня. Мы ещё вернёмся туда. Обязательно. Когда всё это закончится. Мы возьмём Сулд и поедем к воде. Снова. Только мы."

"Когда я поправлюсь... я приготовлю тебе что-то."

Она не говорила вслух. Только губы шевелились. Язык — к нёбу. Зубы — сжаты. Пальцы — мёртвой хваткой на стреле.

Где-то хрустнула ветка. Она не дёрнулась, даже если и испугалась резкого звука. Только выдохнула.

Ветви шлёпали по плечам. Кора цепляла ткань, будто пыталась остановить. Мох — скользкий, сырой — как прошлое, к которому не хочется возвращаться, но которое всё ещё у тебя под ногами.

"Ты не смогла их защитить."
"Ты подвела семью."
"Ты подвела его."

Слова, как удары. Не крик, не голос — приговор. Безжалостный, хриплый, звучащий изнутри её черепа, словно эхо в разрушенном храме.

И она не спорила. Не отрицала. Потому что всё было правдой. Каждый шепот — как нож, вонзающийся глубже. Как лезвие, выцарапывающее память на внутренней стороне груди.

Грудь сжималась — не от холода. От пустоты. От невысказанных "прости", от несделанных шагов, от того, что она выжила, а они нет.

"Ты подвела его."

Эти слова звенели особенно громко.
Он держал её за руку. Учил держать лук. Закрывал своим телом. Он умирал, пока она...

Она не знала, где была в ту секунду. Может, спала. Может, молилась. А может — просто не успела. Сознание пыталось стереть воспоминания, загнать их глубже. Но она не могла позволить себе забыть их. Никогда... Сколько бы стрел в неё не вонзалось, сколько бы дней её не пытали... Она отомстит за каждого. За её семью. За её народ. За её дом.

Каждая мысль — гвоздь. Острый, ржавый, кривой. И она забивала их сама, один за другим, в своё сердце.

Не потому что хотела умереть. А потому что только добровольно принятая боль перестаёт быть оружием в руках врага.

Она становится бронёй. Грубой. Некрасивой. Но крепкой.

И Алтанцэцэг нуждалась в броне. Потому что без неё она бы просто рассыпалась — в пепел, в прах, в воспоминания, не способные убить, но умеющие сжигать заживо.

Когда-то она пела.

На рассвете, сидя босиком у реки, когда мать расчёсывала ей волосы. На привалах — между седлом и костром, когда Сулд дремала рядом, а Батжаргал жевал сухофрукты, кидая косточки на траву. В походах, чтобы отвлечь самых младших, когда был голод. Пела о солнце, о дожде, о ветре. О богах и духах предков. Пела потому, что её голос был силой. Родовой. Древней. Вышитой в кровь её народа.

Но теперь...

Теперь пение — это то, за что хочется сдирать кожу с горла.

Теперь, всякий раз, когда ветер колышет листву так, что это звучит как мелодия — она сжимается. Теперь, когда дыхание вдруг становится ритмичным — она срывает его. Глушит.

Теперь каждый звук внутри неё — как кнут.

Она помнила, как стояла на коленях. Как дрожала. Как не могла дышать от боли в плече, в груди, в лопатке, в клейме. И как он — сидел у стены. Не молил. Не плакал. Просто смотрел. Умирал.

А она... пела. Пела, потому что иначе они не дали бы ему воды.

И всё внутри теперь хочет завыть, когда звучит хоть одна мелодия.

Песни, которые раньше связывали — теперь режут. Лезвием. Прямо под рёбра.

Алтанцэцэг остановилась.

Ноги её были в грязи — так глубоко, что шаг стал похож на сражение. Порыв ветра — и перед глазами вспыхнуло: мать с румяными щеками нежной ладонью гладила по голове, заплетала ей множество кос... Сцена, как из сна.

Следом — другая: лицо Отгонбаяра, разбитое, в крови. Крик, который она не смогла сдержать, пока его били. Пальцы, сжимающие землю. Сухость во рту. Вкус металла — кровь. Резкая боль в носу и над глазом... Тёплая кровь.

Потом снова: Батжаргал, укравший лепёшку. Его смех, тонкий, лёгкий, беззубый. Он говорил, что хочет вырасти и стать, как отец. Как Каган.

И тут же — другой голос. Солдат. Тот, что клал руку ей на грудь, прижимал к стене, говорил: «Такая красивая... для дикарки ». Смрад исходящий от него... Алкоголь, пот, жир.

Снова лицо Амаржаргал. Песня. Ткань её одежды. Запах кобыльего молока и лука.

Потом — труп ребёнка. Сожжённый. Кожа обуглена. Батжаргал.

Наидвар... Гладящая свой живот, параллельно готовя еду. После двух выкидышей она боялась даже дышать слишком резко, но теперь — срок уже был большим, и всё шло хорошо. Она осторожно носила себя, как сосуд с последней надеждой. А её муж — он словно заново ожил. Смотрел на неё с таким трепетом, как будто каждый её вдох — это чудо. Когда ещё Тулун и Эрхэмбаяр были живы...

«Нет!» — выдохнула она. Голос сорвался. Пропал. Потерялся где-то в горле, скомканный.

— Нет...

Она схватила пригоршню грязи. Мокрую. Слизкую. Вдавила ногтями так глубоко, что глина под ними окрасилась в багряное.

Вдох. Один. Второй. Третий — рывком. Она стояла в этой гниющей чаще, среди листвы, что хрустела под ногами из-за сухости в которую её превратило палящее солнце, и чувствовала: если ещё раз вспомнит, как звучит песня, она закричит.

Вместо слёз — жгло внутри. Там, где раньше было что-то живое, что-то мягкое — осталась только пустая, режущая тень. Как рана без крови. Как имя, произнесённое врагом.

— Я не прощу, — прошептала она, едва слышно. — Ни за песни. Ни за смерть. Ни за память.

Её голос дрожал. Тонкий. Высокий. Женский.

Она схватила себя за горло.

Слепая, жёсткая, горькая тишина. Как память. Как приговор.

Ветер прошёл сквозь деревья. Принёс запахи — гниющего мха, крови, земли. И — с ним, будто из ниоткуда — тонкую, пронзительную ноту. Трель птицы.

Алтанцэцэг вздрогнула. Как от крика.

Она просто шла. Дальше. Без голоса. Без песни.

И только пульсирующий гул в ушах. Тяжёлый. Мерный, как шаг мёртвого войска.

Всё, что осталось — это она. И лук.

И гнев. В каждой мышце. В каждом вдохе. И в каждом шаге.

***

Два месяца. Шестьдесят ночей. Ни одного сна, способного дать покой.

Огонь лагеря давно догорел. Отгонбаяра — сожгла вместе с ним. Костями, кожей, словами. И всё равно, когда Алтанцэцэг закрывала глаза — он был рядом. Лицо, исполосованное болью. Губы, шепчущие "ещё жив". Но нет. Больше нет.

Она осталась. Одна. Ни племени. Ни семьи. Ни имени.

И потому — училась жить без всего этого.

Лес не принял её с жалостью. Он принял её как хищник принимает рану — облизал и оставил гнить. Деревья здесь не шептали. Они молчали, мёртвые.

Алтанцэцэг выдрала себе путь из ила. Нашла брошенный нож, чуть ржавый, в развалинах старого охотничьего поста. Больше стрел делала сама: сучья, жилы, птичьи перья. Иногда находила наконечники в телах умерших, которые встречались на пути. Училась — продолжала. Натягивать тетиву, чувствовать вес. Иногда падала в грязь и рыдала — без звука, только лицом в землю. Но вставала. И снова стреляла.

Промах. Снова. Ближе. Ближе. Потом — точно в шею у зайца. Он ещё трепыхался. Она не дрогнула.

Каждая ночь была похожа на ловушку. Дыхание — шум. Шаг — капкан. Она двигалась, как зверь: в согнутой спине, в приглушённом хрипе. Сначала скрывалась. Потом... начала убивать.

Первые — трое. Вражеские разведчики. Они вышли из-за склона, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в ржавое. Их силуэты казались не людьми, а чернильными пятнами, расплывшимися в оранжевом.

Алтанцэцэг прильнула к земле, выждала. Они смеялись. Не насторожены. Один засмеялся, заметив её. Поднял бровь — мальчишка, грязный.

Сгоревший в лесах, заблудившийся, как щенок.

Второй вскинул меч. Сухим жестом, будто отгонял муху. Третий сплюнул в пыль, наблюдая.

Алтанцэцэг стреляла без предупреждения, внезапно.

Первая стрела — в горло. Она вонзилась с хлюпом, как в гнилое дерево. Плоть расползлась, и кровь хлынула сразу — густая и тёмная. Мужчина захрипел, зажал горло руками, но не удержал — пальцы скользили по скользкому, срываясь в трясущейся беспомощности. Он упал на колени, как будто молился, и захлебнулся своей же кровью.

Второй бросился вперёд — слишком поздно. Она выстрелила снова — стрела вошла в пах, чуть сбоку. Он взвыл, завалился набок, хватаясь за промежность. Алтанцэцэг подошла ближе, с каменным лицом. Глаза её не дрожали. Лук — в сторону. И в следующую секунду — нож. Короткий удар в глаз. Мягкое, влажное тресканье, когда лезвие вошло в орбиту. Вопль сорвался на полпути. Он содрогнулся, а потом затих, трепеща, как выброшенная рыба.

Третий застыл наблюдая за убийствами. Переводил взгляд с трупов товарищей на окровавленные руки Алтанцэцэг. Страх его почти парализовал. Он как будто не мог сдвинуться с места, пока «мальчик» не встал.

Тогда же он наконец-то сорвался на бег, прочь.

Алтанцэцэг не стреляла. Она побежала за ним.

Два дня.

Он терял сапоги, пил из луж, ранил себе ногу. Она шла за ним. Следила по поломанным веткам, по пятнам крови, по следам, оставленным на траве. Он думал — убежал. Он думал — спасся.

На третью ночь она настигла его.

Он сидел на поляне, у воды, дрожал, молился шёпотом. Лицо грязное, в ранах.

Он уже не мог бежать, стрела Алтанцэцэг насквозь пробила его голень.

Девушка схватила его за волосы, солдат взгвизнул. Она потащила его вниз – в воду.

Грязная, тёмная, болотная. Вода глотала их по колено, по грудь. Он захлёбывался, бил руками, пытался вырваться. Алтанцэцэг не отпускала.

— Отпусти... — прохрипел он. — Прости. Прости. Прости.

Она не знала этих слов. Никогда ранее не слышала их из уст захватчиков. Или просто не запомнила.

Алтанцэцэг погружала его снова. И снова. Пока тело не перестало дёргаться. Пока пузыри не прекратились. Пока дыхание — не остановилось.

Потом она сидела на берегу. Молчала.
Её руки дрожали от мышечного напряжения, но лицо оставалось отстранённым. На щеке — ссадина, на запястье — синяк. На лезвии ножа — ржавый отпечаток воды и крови.

Она смотрела, как его тело быстро уходит на дно.

Алтанцэцэг не плакала. Только мыла руки. И тихо повторяла: "За Наидвар. За отца. За братьев."

С каждым шагом в ней что-то кристаллизовалось. Внутри неё выстраивалась другая — та, что уже не дочь. Не принцесса.

Второй месяц осени пришёл внезапно — холодом, который вползал под одежду, и ветром, что пах гнилью и кострами. Земля стала хрупкой по утрам, трава — ломкой, как пересохшие жилы. Солнце теперь казалось старым: его свет — блеклым, уставшим. И вместе с этим солнцем, в заброшенное селение у подножия холма пришла Алтанцэцэг.

Она шла без конкретной цели — только направление. Лес кончался. Впереди — покосившиеся балки, изгрызенные огнём шатры, и гулкая, пустая тишина. Но тишина обманчива.

Алтанцэцэг присела. Склонилась за валуном, дыша неглубоко. Слушала.

И тогда — шаг. Второй. Голоса. Язык врага. Мужской смех, грубый и тяжёлый. Резкий звон — кто-то роняет котелок. Солдаты.

Она не стала ждать.

Алтанцэцэг скользнула вдоль задней части полуобвалившейся юрты, словно тень. Босые ступни не издали ни звука. Она была не человеком — зверем, что смотрит снизу. Что запоминает путь до последней тропинки. До последнего пня.

Они сидели у костра. Четверо. Грязные, загрубевшие. С криками, пьяным ржанием, остатками чужой еды. Один жарил мясо, другой подбрасывал ветки, третий мочился за деревом, четвёртый точил клинок. Она наблюдала из зарослей травы, прижимаясь к земле.

У каждого из них было копье. У двоих — мечи. Ничего необычного. Только форма. Цвета. Узоры. Те самые. Вражеские.

Алтанцэцэг дышала ртом. Тихо. Сквозь зубы. В воздухе чувствовался холод. Хорошо. Кровь будет остывать быстрее.

Она подняла лук и натянула тетиву. Первый — точильщик. У него было открытое горло.
Стрела ударила точно под кадык. Раздался звук — не вскрик, не хрип — пузырчатое бульканье, как если бы кто-то вылил воду в глиняную чашу. Он пошатнулся, захлопал губами, потянулся к себе — и начал захлёбываться. Кровь вылетала изо рта и шеи, фонтанируя на грязный полог. Он упал на спину, дёрнулся и застыл. Один.

Второй повернулся. Только повернулся. Стрела вошла в глаз. Хлопок тетивы, сухой удар. Лицо тряхнуло. Он стоял около секунды, будто не понимая. Потом начал падать вперёд — и рухнул лицом в костёр. Пламя зашипело. Два.

Оставшиеся закричали. Один выхватил меч, другой — бросился к копью. Алтанцэцэг уже бежала. Ветер хлестал по щекам. Пальцы — на рукояти ножа.

Третьего она встретила у дерева. Он только что вернулся — с запахом мочи и алкоголя. Её плечо врезалось ему в грудь. Он отшатнулся, она ударила — снизу вверх, в живот, рваным движением. Потрошила, как только что подстреленную добычу. Кишки вывалились, он попытался их удержать, но руки проскальзывали в собственной крови. Он выл, стоя на коленях.

Алтанцэцэг ударила его по лицу, потом — в плечо, потом снова в живот. Он бился. Но без воли. Без смысла. Когда он упал, она села на него сверху. И начала резать. Шею, щёку, горло. Пока всё не стало тихо. Три.

Остался один.

Он бежал на неё. Видел, как она сжимает окровавленный нож. Видел лицо — и не знал, мальчик это или демон.

Солдат успел оставить на её ноге порез, прежде чем она выбило копьё у него из рук. Алтанцэцэг прыгнула на него и они вдвоём покатились по земле. Он был крепче. Сильнее. Но она — быстрее. И злее.

Мужчина держал её за горло. Она же вонзила пальцы ему в глаза и начала давить со всей силы.

Больно. Руки на её горле сжимались, не оставляя места для воздуха. Но она продолжала давить ему на глаза, до тех пор пока он не закричал.

Алтанцэцэг нащупала рядом с собой нож, который она уронила на землю. Ударила — нож в бок. Он выгнулся. Плевал кровью. Попал ей на лицо, немного в глаза, на несколько секунд ослепляя её.

Ударила ещё. И ещё. Пока не прорвалась сквозь кожу, рёбра в легкие. Пока не вырвала дыхание наружу.

Кровь брызгала на волосы. На грудь, на живот. Он больше не двигался.

Алтанцэцэг пошатнулась и встала. Медленно. Сначала на колени. Потом на ноги. И тут же закашлялась.

Резко, с надрывом. Словно лёгкие отказались подчиняться. Горло пульсировало, как открытая рана — там, где его пальцы давили на гортань, выжимая из неё воздух.

Она снова упала на колени.

Кашель рвал изнутри. Хриплый, с хлюпающим отголоском. Каждый вдох был как гвоздь — короткий, острый, вонзающийся в шею. Её тошнило, но рвоты не было — только судороги. Слёзы выступили на глазах. Пальцы сжимали землю.

Где-то внутри черепа всё звенело.

Дышать было больно. Слишком больно. Она положила ладонь на шею — кожа была тёплой и влажной.

Будут следы.

На шее — полумесяцы от ногтей, отпечатки. Один отпечаток — прямо под челюстью, другой — сбоку. Доказательства того, как близко она была. Насколько тонка была грань.

"Если бы он был чуть сильнее", — подумала она. "Если бы я чуть медленнее..."

И её затрясло. Тихо. Беззвучно. Не от страха — от усталости. От близости к тому, что могло стать ее концом.

Она сидела, обхватив колени, с растрескавшимся горлом, с красными глазами, с кровью на губах. Лоб прислонён к грязным коленям.

Долгое время спустя она поднялась. Сполоснула руки в луже, одна из них всё ещё дрожала.

Алтанцэцэг медленно подошла к месту, где всё ещё потрескивал огонь. Была еда, на которую она тут же набросилась. Жевать было больно, глотать – ещё больнее. Но она съела всё что было.

Лекарства — в кожаном мешке. Там были бинты, мази, немного порошка, применение которого Алтанцэцэг не знала.

Одежда... Она знала, что делать. В этом была необходимость.

Сначала — вытерла руки. Потом — обнажила грудь. Кожа — в синяках, рубцах, ссадинах. С тех пор, как её пытали, тело не вернулось в норму. Но сейчас — важнее другое.

Она стянула бинт. Перевязала себя туго. Очень туго. До боли. До того, чтобы исчезли очертания. Чтобы грудь стала не формой, а гладкой поверхностью. Ни одного лишнего изгиба.

Это была броня.

Мужское тело — безопасность. Молчание — спасение.

«Если они узнают, — подумала она, — они подумают, что я трофей»

В голове резко всплыло воспоминание отвратительного дыхания на её шее. Мерзких рук на её груди, потом спускающихся ниже...

Она не позволит.

Алтанцэцэг взглянула на своё отражение в воде. Лицо той принцессы племени Тэнгрин... Она больше не могла его разглядеть.

***

После двух месяцев блужданий, крови и безмолвия, Алтанцэцэг увидела их. Стены.

Они поднимались, как чёрные скалы из земли — бревно к бревну, шрам к шраму, как будто лес сам решил стать крепостью. Эти стены не украшали. Они защищали. Их строили не для красоты, а для выживания. Дозорные башни возвышались, как старые воины, готовые умереть стоя. Всё в этих стенах было угрюмым, решительным, как удар топора. Это были не врата города — это были зубы последней надежды.

Хонгорууд.

Алтанцэцэг стояла перед ними — грязная, уставшая, но живая. Сапоги болтались на ногах, плечи были обмотаны выцветшей тканью, скрывавшей шрамы. Грудь — туго перевязана бинтами, чтобы скрыть изгибы. Лицо грязное, глаза горели, как угли. Волосы — короткие, неопрятные, словно обрезаны наспех острым ножом.

Пульс бил в висках. Желудок сводило от страха, голода и изнеможения. Она не верила, что это реальность. Она уже не верила в существование безопасных мест. А тут — люди. Племя, большое.

И слова. Родные.

Когда дозорный крикнул: «Эй! Кто ты?», голос ударил в грудь так, будто ей вбили клин через сердце. На их языке. На её языке. На том, на котором когда-то пели у костра, спорили в шатрах, приказывали в седле. Не язык захватчиков. Не гортанные приказы вражеских лагерей. Не шипение пыток.

Родной язык.

У неё закружилась голова. На секунду — будто отрывалась от тела. Слёзы подступили к глазам. Она хотела сказать «Я дома», но дома больше не было.

— Назови имя! — крикнули сверху.

Она не сразу смогла ответить. Горло сдавило.

— Батмонх... Отгонбаяр, — прохрипела. Голос чужой даже для неё. Как будто говорил кто-то другой — тот, кто выжил в её теле.

Солдаты переглянулись. Потом один спустился. Высокий, суровый, в старых доспехах, с мечом, поношенным и видавшим множество битв.

Он остановился в шаге от неё. Смотрел. Долго. Не как человек — как зверь, как дозорная птица, что пытается вспомнить, не видел ли уже эту тень в дыму костров.

Голос его был хриплым, как шаги по сухой земле:
— Я знал одного... Отгонбаяра. Сын рода Батмонх. Появлялся несколько раз на встречах с семьёй Баттул. Парень крепкий. Молчаливый. Упрямый, как весенний бык. Был при кагане племени Тэнгрин. Смел был. Выжил?

Алтанцэцэг стояла прямо.
Грудь — в грязи, руки — в шрамах, шея — в синяках. Но взгляд её не дрогнул.
Она не моргала. Не дышала глубже, чем позволял страх.
— Я с... с дочерьми кагана... — голос хрипел, но держался. — Мы шли сквозь пепел. Сквозь снег и ножи. Они... я не смог их уберечь.

Молчание.

— Младшая принцесса и я были взяты в плен... Она погибла... Её убили. Я... один остался.

Последнее слово сорвалось, как камень с утёса. Тяжёлое. Не гордое — окончательное.

Воин перед ней не крикнул. Не отпрянул. Только опустил голову чуть вбок, как делают воины, услышавшие имя мёртвого. Так склоняются перед погибшими, что стали дымом.

Он смотрел — в глаза. В суть. Словно пытался увидеть того Отгонбаяра, о котором когда-то слышал. И, кажется, увидел.

Мужчина медленно выдохнул:

— Значит, выжил один.

Повернулся к дозорным:

— Впустите его.

Племя Хонгорууд не было таким как Тэнгрин. Не было шатров с вышитыми небесами. Не было цветных лент, колышущихся на ветру. Здесь всё было угловатым, тёмным, стянутым верёвками и железом. Шатры стояли плечом к плечу, как воины в строю. Воздух был пропитан гарью, потом и дымом. Но здесь — жили.

Тысячи лиц. Люди в рубленой броне, женщины, старики с застывшими глазами. Дети — настоящие дети — смеялись, играли, плакали. Словно не было войны. Или наоборот — потому что она была, и потому что никто не знал, будет ли завтра.

Она шла — и слышала обрывки разговоров.

— Он один дошёл?
— Слуга кагана... он один?!
— Говорят, там всё выжжено. Никто оттуда не возвращался.

Они говорили о ней, не зная, кто она. Говорили «он». Верили. Это спасало. Её глаза не выдавали лжи. Там и правда была смерть.

Хонгорууд изменился. Это больше не было одним племенем. После падения Тэнгрин, к ним стеклись выжившие — те, кто не желал умирать поодиночке. Малые кочевые рода, остатки старых союзов, даже беглецы, которым раньше не дали бы подойти к костру. Всё смешалось. Но Хонгорууд не развалился. Он вобрал. Как чаша. Как крепость.

Это больше не было просто племенем.

Это был бастион.

В Хонгорууд всё было иначе. Здесь не было той лёгкой, почти певучей свободы, что струилась сквозь шатры Тэнгрин, где каждый, кто был готов держать оружие, имел право на бой. В их родных степях женщины становились воинами не реже мужчин, а благородное имя и простое происхождение сходились у одного очага. Там — всё решал выбор сердца, выучка, воля. Но здесь — порядок был иной, жёсткий, как кожа старого щита, прожжённый кровью предков. Здесь женщины почти не воевали.

Здесь право на меч не давалось. Его вырывали. Через дело. Через кровь. Через терпение. Здесь тебя не слушали — на тебя смотрели. И если ты был мальчишкой, грязным, с пустыми глазами и мозолями от лука, и стрела твоя летела прямо, — тогда тебе кивали. Без слов.

Алтанцэцэг понимала: если она хочет остаться — она должна стать кем-то другим. Не той, кем была, не дочерью кагана, не девочкой, что когда-то распускала волосы по ветру. Она должна быть Отгонбаяром. Грубым, упорным, немым, как боль. Тем, кто не сдаётся.

Она будет стрелять. Каждый день. Пока пальцы не начнут сгибаться. Пока ожоги на ладонях не огрубеют в рубцовую броню. Пока челюсть не сведёт от злости, что не может кричать. Она будет стрелять до темноты в глазах, до онемения рук, до тех пор, пока кто-то не скажет у костра: «Этот мальчишка меток. Этот мальчишка нужен». И пока они будут так говорить — она будет жить.

Она станет незаметной. Не самой громкой. Не самой сильной. Но самой упорной. Та, что ест последней, не жалуется, и никогда не просит поблажек или отдыха. Та, что ночью встаёт, чтобы потренироваться в тени шатров, и не смеет петь даже про себя, чтобы голос не выдал её.

И когда придёт её день — она поднимет лук. Не на охоте. А там, где это будет значить больше, чем всё: на поле, среди чужих голосов, в глазах врага. Она выстрелит — в чужую плоть, в убийцу, в палача, в тех, кто сжигал, кто резал, кто ломал. В мир, который отобрал у неё всё.

И, может быть, в этот момент... она станет собой снова. Или, как и всё, что она когда-то любила, сгорит. Развеется. Превратится в пепел. Но не раньше. Ни на шаг раньше. Не до того дня.

Потому что пока стрела в руке, пока лук живёт в пальцах, пока имя её Отгонбаяр, — она все ещё здесь.

Ворота Хонгорууд грохнули, словно каменная гильотина, отрезавшая её от того, чем была прежде, и от всего, что сгорело в дыму, криках и золе. Но в этот раз это не вызывало страха — наоборот, в груди распахнулся странный, тяжёлый покой. Не тот, что приходит с безопасностью, нет. А тот, что появляется, когда ты понимаешь: назад дороги нет, и даже если бы она была — идти по ней больше не к кому. Теперь перед ней — только они.

Их было много. Сотни. Такие же юные, но уже изломанные, с руками, покрытыми шрамами, с глазами, в которых детство выгорело ещё до того, как их голоса окрепли. Они стояли в ряду — дети, которых бросили в огонь и забыли вытащить. Некоторые — из старого Хонгорууд, другие — из сломанных поселений, прибившихся к большому племени, спасаясь от резни, холода и пустых ночей. Каждый был обломком чего-то: чужаком, сиротой, тенью. И Алтанцэцэг была среди них. В этом новом строю. Среди копий, дрожащих щитов, ночных построений и рваных голосов. Новобранцы.

Она стояла, втянув плечи, немного сгорбившись как будто от холода, но на самом деле — от стремления исчезнуть. Алтанцэцэг перевязала грудь так туго, что каждый вдох отдавался болью в ключицах, но другого пути не было: чем туже бинт — тем дольше её не раскроют. Волосы срезала в лесу, в темноте, грязным ножом. До лопаток. Теперь они были короткими, спутанными, точно как у некоторых мальчишек из деревень.

День начинался до рассвета. Сначала — клич. После — бег. Всей группой. Через грязь, туман, по кругу лагеря, по холмам и рытвинам. Кто падал — поднимался. Кто останавливался — тот получал пинок.

Завтрак был горячим. Каша, суп, иногда — кусок варёного мяса. Не как в лесу, не как в пепле. Настоящая еда. И впервые за долгое время Алтанцэцэг чувствовала, как голод отступает не костью, а телом — как пальцы не трясутся при натяжении тетивы, как плечи перестают обвисать. Она ела молча. Рядом сидели такие же молчаливые. Иногда — рядом с ней устраивался Тэсэг, что-то болтал про других новобранцев, шутливо пересказывал крики инструкторов.

После — стрельба. Лук. Мишени. Бегающие силуэты. Алтанцэцэг стреляла с сосредоточенностью, как будто от точности зависела её душа. Мишень — не дерево. Это всегда было лицо. Чужое. Чужое, с зубами, с языком, с глазами, которые когда-то видели, как умирает Наидвар. Каждый выстрел был искуплением. Каждый промах — наказанием.

Сначала она была среди незаметных. Но прошло не больше недели, как начали переглядываться:
— Мальчишка меткий.
— Из выживших в Тэнгрин? Серьёзный.
— В нём что-то есть. Но он молчит всё время. Странный немного.

Никто не знал, что именно.
Но это «что-то» — жило в её руках, в спине, в затаённом взгляде.
Жууны[1] и ничего не говорили. Но кивали. А один, самый старый, прошёл как-то мимо и бросил глухо:

— Этот не сломается. Пусть растёт.

(1 - Жуун — командир 100 воинов )

После стрельбы — рукопашный бой. Она была легче, но быстрее и проворнее. Увернулась. Ударила. Пропустила в челюсть, но не упала. Укусила — до крови — локоть того, кто схватил её за шею. Получила выговор, но и некоторое уважение в глазах других новичков.

Вечером — костры. Затишье. Чистка оружия. Кто-то пел. Кто-то спорил. Она сидела дальше от костра. Иногда слушала Тэсэга, иногда просто смотрела в огонь. Ночью — короткий сон.

Иногда по ночам её рвало. Не от еды. От усталости, боли, воспоминаний, которые возвращались, как болезнь. Она уходила подальше от всех, к изгородям, к дальним концам военного лагеря, где не слышно, как в горле дрожит стон. Возвращалась — пустая, немая, бледная. Никто не спрашивал. И это было лучшее, что могло быть.

Остальные не сразу приняли её. Один мальчишка — с острым носом и глазами, как у голодного волка — смотрел с прищуром. Он долго молчал, а потом однажды просто спросил: «Ты выжил?» Она кивнула. Алтанцэцэг посчитала этот вопрос странным. Она же здесь, сидит, зачем такое спрашивать. Тот мальчик больше ничего не сказал — только отступил на шаг и больше не смотрел. С тех пор, кажется, начал уважать. Но ближе не подходил.

Второй был молчалив, огромен, с руками, как деревья. Он почти не говорил вовсе. Но в его взгляде не было ни угрозы, ни вражды. Только усталость. Как будто он уже знал, сколько им ещё предстоит потерять.

А вот третий был другим. Солнечный, шумный, как капля вина в глиняной чаше. Весёлый голос, бесстыдная усмешка. Он подошёл первым — как будто не боялся быть отвергнутым.

— Эй, ты тот, кто пришёл из Тэнгрин? Батмонх?

Алтанцэцэг снова кивнула. Он улыбнулся:

— Я слышал о тебе. Говорят, ты — живая легенда.

Она отвела взгляд, не желая, чтобы кто-то прикасался к этой легенде. Он, как будто поняв, добавил:

— Я — Тэсэг. Я не герой. Только выучился бить раньше, чем читать. Если хочешь — покажу, как не пропустить удар в бок.

— Ты умеешь читать? Ты из знатного рода?

— Моя матушка была! Она научила меня читать. А ты умеешь? Хотя зачем я спрашиваю, конечно умеешь! Ты же Батмонх.

И Тэсэг остался. Не дотрагивался, не лез. Просто был рядом. Говорил сам с собой, иногда с ней, как будто её молчание было тоже частью разговора. И это не так уж и сильно раздражало. Он был очень разговорчивым. Тэсэг напоминал Алтанцэцэг Батжаргала, от чего зачастую у неё стоял ком в горле.

Дни превратились в марево. Они текли, как кровь по ладони: вязко, горячо, с болью. Тренировки длились восемь, девять часов. Боль стала привычкой. Мышцы горели, пальцы трескались. Но она продолжала. Без слов. Без жалоб. Только с дыханием, рваным, как ткань, только с глазами, в которых давно не отражался огонь — он был в ней самой.

По ночам — бессонница. Слёзы — немые, тихие, как дыхание ветра. Она не рыдала. Она просто лежала, сжав зубы, глядя в потолок, где играли тени. И каждый раз, когда силы покидали её, когда казалось, что даже смерть уже не страшна — она вспоминала.

Вспоминала руки Наидвар, пахнущие мёдом и цветами.

Волосы Батжаргала, падающие ему на глаза, когда он смеялся.

Взгляд Отгонбаяра, тёплый, как степной закат, и ладонь, которой он сжимал её руку перед боем.

Ей их не хватало. Она скучала по дому, по своей семье...

Сначала она была никем. Тенью. Сухим дыханием в строю. Парнем, которого не звали у костра, но который всегда приходил первым на тренировку, всегда молча вставал на место, всегда дышал реже, чем следовало. Далеко не самый высокий, не самый сильный. Алтанцэцэг была одной из самых низких в строю.

Она не плакала, когда сдирала кожу на ладонях о тетиву. Не отводила взгляда, когда падала. Не стояла в очереди за жалостью и не принимала подачек — ни воды, ни ткани, ни слов.

И это заметили. Сначала — те, кто смотрел молча. Потом — те, кто пытался с ней состязаться. Однажды даже Тумен[2] заметил её старания. С одобрением старших по званию, взгляд остальных тоже менялся. Сначала недоверчивый — потом настороженный. Потом — уважительный.

( 2 - Тумен — командир 10 000 воинов)

Её прозвали Последний из Тэнгрин. Кто-то в шутку, кто-то — в страхе. Потому что он пришёл из огня. Потому что когда все отступали — он стоял. Потому что он смотрел на цель, как будто в ней горит весь тот пепел, что он носит внутри. Алтанцэцэг передёргивало каждый раз как она слышала этот титул. Она не хотела быть последней из более чем тридцати тысяч человек.

А позже прозвище сменилось. Безголосый. Потому что он никогда не пел, не кричал. Даже после победы. Даже когда лагерь гремел от смеха, от тостов, от вольных песен. Когда молодые воины — юноши — в кругу у костра пели о славе, о крови, о вечных звёздах над степью. Он — молчал. Сидел, чуть поодаль, с руками на коленях, с глазами, в которых отражался только огонь.

Иногда к нему подходил Тэсэг. Яркий, громкий, вечно с ироничным прищуром. Он был полной противоположностью ныне молчаливой Алтанцэцэг. За его плечами были драки, любовь, потери. Он знал, как жить ярко, даже среди мрака. Иногда он садился рядом, вытягивал ноги и начинал рассказывать:

— Ты знаешь, вон та девушка из ремесленного шатра, которая всё время заплетает косы девочкам младше? Говорят, её отец — бывший кузнец, а она очень вкусно готовит. И если бы у меня был выбор между лошадью и её глазами... — он прищуривался. — Я бы взял обеих.

Алтанцэцэг просто смотрела на костёр, слушала и не отвечала. Глупые разговоры. Её молчание было честным. И, что удивительно — Тэсэг это принимал. Он не обижался. Не отступал. Он был как солнце, которое светит и не требует благодарности.

— Эй, ты в порядке? — спросил он однажды, когда после вечерней тренировки она медленно вышла к ручью, не снимая с себя ни одежды, ни сапог. — У тебя кровь сквозь рукав идёт.

— Старая, — коротко бросила она. — Пройдёт.

— А вдруг загноится? У моего знакомого так нога отпала! Нет, я клянусь тебе, не шути с этим.

Алтанцэцэг только закатила глаза. Он фыркнул, как будто хотел возразить, но промолчал.

Отгонбаяр этот... Такой одиночка, не общается почти ни с кем. Хотя талантом блеснуть может. Странный.

— А ты не один сейчас. Это теперь тоже надо помнить.

Она не ответила. Потому что внутри — чувствовала иначе. Она была одна. Не потому, что все отвернулись. А потому что сама не позволяла к себе приближаться. Не после того, что было. Не после Отгонбаяра. Его тени в ней хватало, чтобы чужие улыбки казались предательством.

Огромный, молчаливый парень — Чилэг — всегда спал рядом. Не слишком близко, но всегда — справа. Он почти не говорил. Только кивал. Иногда протягивал что-то — шкурку, новый бинт, кусок мяса. Без слов. Она тоже не благодарила вслух. Просто принимала.

Когда рана на плече вновь открылась — на тренировке, с настоящим боевым луком, с полной силой натянутой тетивой — кровь пошла по бинтам, как река. Она не вскрикнула. Только выстрелила. Точно. Прямо. Сквозь боль. И никто ничего не сказал. Но легенда — углубилась.

В ту ночь ей приснился голос. Материнский. Тот, которого не слышала больше полугода, с того сна... Он пел. Колыбельную, степную. Слово за словом, будто кто-то вытягивал из неё жилы и ткал из них ткань. Она проснулась — в поту, с дрожащими пальцами, губами, готовыми вот-вот закричать. Но не позволила. Зажала рот рукой. Туго. Жёстко. Почти до боли.

Утром она вышла босиком. Шатры ещё дышали тишиной. Лошади фыркали где-то в загоне. Небо было тускло-серым, но она смотрела на него, как будто оно могло дать ей знак. Как будто там, в облаках, жили ответы, которых ей не хватало.

И впервые... она думала не о прошлом. Не о тех, кого потеряла.

А о будущем.

И если оно даст ей шанс... Она вырвет этот шанс. Чего бы это не стоило.

Зима пришла не с метелью, а с безмолвием. С ветром, что будто выл сквозь кости. С хрустом замёрзшей земли, который громко звучал под подошвами ботинок. Лагерь дрожал под дыханием холода, костры чадили дольше, языки пламени облизали снег чернотой, воины стали молчаливее, а тишина — гуще. Даже дыхание казалось громким. Даже шаги — были, как удары в барабаны тревоги. Но Алтанцэцэг шла сквозь эту тишину, как будто родилась из неё.

Три месяца. Ровно столько прошло с того утра, когда она прошла в ворота Хонгорууд под чужим именем. Три месяца, за которые умерли последние остатки прежней себя. Всё, что она когда-то берегла — ускользнуло. Слова. Песни. Голос. Она больше не считала дни — они не имели значения. Она считала выдохи между ударами, пульс в шее, когда стрела покидала тетиву, шаги до точки броска. Всё, что не имело отношения к выживанию, — было оторвано от неё, как кора сожжённых деревьев. И теперь её имя — чужое, ворованное, мёртвое — стало оружием. Батмонх Отгонбаяр. Глухой, обугленный слог, как рукоять топора, вросшая в ладонь.

Когда его произнесли вслух — не как насмешку, не как жалость, а как приказ, — что-то сдвинулось в груди. Не дрожь. Не страх. Тихое, глухое: «Теперь». Не «ты смог». Не «ты жив». А — «теперь ты один из нас». И рядом кто-то хлопнул её по плечу, кто-то сказал почти братски: «Ты теперь в строю», а она только кивнула. Медленно. Почти отстранённо.

В ту ночь она не легла спать. Ушла к краю лагеря, туда, где костры не догоняют взглядом, где ветер рвёт кожу на щеках, где снег — как тлеющая пыль, и шаги теряются в хрустящей серости. Она стояла среди ветра и молчала, глядя в пустоту равнин, туда, где сгинул её род, где разорвали на части тех, кого она любила.

Она — не выжившая. Не жертва. Не чудом уцелевший солдат. Она — отмщение, закалённое сталью, выкованное в пепле, выкормленное страхом, голодом и криком. Она была той, кого выплюнула сама смерть. Она — последняя дочь Тэнгрин, и теперь она шла вперёд не как девочка, не как призрак, а как клинок, вырвавшийся из ножен.

Они, кто сжигал, кто смеялся, кто ломал, — ещё не знали, кого оставили в живых. Они ещё пили, ели, спали под охраной своих стен и чисел, уверенные, что победили. Но она шла. Она приближалась, день за днём. Шаг за шагом. И каждый выстрел её лука, каждая капля крови на пальцах, каждая капля пота, что стекала по лопаткам во время тренировок, — всё это было её молитвой. Не к богам. К мёртвым.

Она поклянётся — не словами, не песней, а действиями. За каждую деревню, что пылала. За каждую женщину, что плакала. За каждого ребёнка, что остался под землёй. За каждую руку, что держала её, когда её пытали. Она заставит их заплатить. Всех. Без остатка. Без сожаления. Без усталости. Она не остановится, даже если кости под ней станут щебнем, даже если лёгкие разорвутся от натяжения тетивы, даже если однажды ей не хватит сил дышать — она будет жить лишь на ярости. И когда последний из врагов упрётся спиной в стену и скажет: «Кто ты?», она посмотрит ему в глаза — и скажет своё настоящее имя.

Но не сейчас.

Пока что — Батмонх Отгонбаяр. Солдат. Безголосый. Тот, кто идёт, пока другие падают. Тот, кто не забудет. Не простит. И не остановится.

Никогда.