Танец шёлка и стрелы

Солнечные лучи уже золотили восточные колоннады дворца, ложась на белый мрамор, как тонкие кисти художника, раскрашивая всё вокруг нежным янтарным светом. Ветер чуть шевелил шёлковые занавеси, и те медленно колыхались, как дыхание дракона, спящего в сердце этого зала. Чэн Юхуа ступила под высокий резной свод императорского павильона, и её присутствие будто растворилось в воздухе — тихое, благородное, но ощутимое, как аромат цветущего лотоса.

На ней было платье нежно голубого цвета, сотканное из тончайшего шёлка. Оно не блистало ярко, не привлекало взглядов — и всё же не могло остаться незамеченным. Его блеск был утренним, не дневным; его складки — как рябь на воде от падающей пыльцы. Волосы, уложенные в сложную прическу, были украшены нефритовой заколкой в форме раскрытого бутона — символа скрытой силы и скромной стойкости. На щеках — лёгкий, почти невидимый румянец, как на лепестках первого пиона весной.

Зал уже был полон. По обе стороны главной дорожки, сидели знатные особы, старшие советники, офицеры, чиновники и даже их жёны. Бело-красные ткани спадали со стен, струились, как водопад, разделяя пространство на линии. Между ними стояли вазы с цветами: пионы, хризантемы, лилии — живые, ароматные. Воздух звенел от сладкого, терпкого благоухания и едва уловимых аккордов музыки — где-то за тонкой ширмой играли на гуцине и пипе. Звуки были мягкими, как лепестки, и одновременно стройными, как бамбук после дождя.

На почётных местах уже сидели старшие и молодожёны. Советники в чёрных и фиолетовых одеяниях были похожи на фигуры го.

Жених — сын старого военачальника — стоял в одежде красного цвета, без лишнего блеска, но с золотым узором тигра, опоясывающим талию. Его взгляд был прямым, как копьё, руки — скрещены за спиной.

Рядом с ним — невеста. Она стояла с опущенными глазами, одетая в алое дворцовое платье, с лёгкими бледно-розовыми лентами, спадавшими с плеч. Она не дрожала, но стояла так, будто нервничала от ожидания. Кто смотрел на неё — видел не куклу, не жертву. Видел выбор. Тишина в её позе была уважением к самой себе. И к принцессе, которая помогла ей. Помогла стать женой, не быть забытой, организовать союз...

В конце зала стояло несколько молодых девушек. Личные служанки.

Чэн Юхуа появилась в тот самый миг, когда последняя фраза благословения от министра стихла. Её шаги были тихи, но уверены. И весь зал, даже не прерываясь на разговоры, ощутил её приход.

Императрица сидела на возвышении, подле императора — как снежная гора, над которой не властно время. Её одежда была тёмной, с золотой вышивкой журавлей, вплетающихся в волны облаков. Волосы — чёрные, без единой неровности, в высоком узле, украшенном нефритом и жемчугом. Её лицо — без эмоций. Но когда Юхуа вошла, глаза матери чуть сузились.

Старшая принцесса быстро заняла своё место в центральной части зала.

— Ты опоздала, — произнесла императрица негромко, но в голосе звенел лёд. Не ярость. Просто граница. В её интонации не было жара — но касаясь, он обжигал.

Чэн Юхуа склонила голову, медленно, с грацией, которая оттачивалась годами.

— Простите, матушка-императрица. Я... потеряла счёт времени за занятиями. Но я здесь.

Императрица смотрела ещё мгновение. Её глаза останавливались на швах платья, на шее, на руках. Она искала изъян — не потому что хотела упрекнуть, а потому что не привыкла отпускать безоглядно. И всё же... она ничего не нашла. Только маленькую искру в зрачках дочери — что-то слишком живое. Слишком свободное.

Она кивнула. Едва заметно.

— Это не трапеза на заднем дворе твоего поместья. Ты опоздала на важный праздник. Я поговорю с твоей прислугой, чтоб они чаще напоминали тебе твою роль. Ты всё-таки старшая принцесса, первая дочь императора. Не забывай этого.

Девочка коротко кивнула. Она чувствовала, как с неё сходит бег: плечи напряжены, сердце всё ещё выстукивает в рёбрах. Но руки — спокойны. Спина — прямая. А внутри — тепло. Лепёшка с мёдом ещё напоминала о себе где-то между дыханием и улыбкой.

Чэн Цзиньлун же отреагировал иначе, чем императрица. Он был очень рад что его старшая дочь пришла и несколько раз поглядывал на неё, слушая как чиновники поздравляли пару с бракосочетанием.

Вскоре император медленно поднялся, его рука, украшенная широким шёлковым рукавом, скользнула вдоль резного поручня трона. Он смотрел вперёд — не прямо на жениха и невесту, но будто сквозь них — в закон, в порядок, в судьбу.

— Сегодня мы собрались под покровом Небес, дабы засвидетельствовать союз, скреплённый волей родителей, согласием двух сердец, милостью Владыки Неба и Старшей принцессы Линси. — он коротко посмотрел на старшую дочь и через несколько мгновений продолжил. — Пусть юноша исполнит свой долг, воздвигая дом, как крыша воздвигается над балками. Пусть он будет твёрд, как нефрит, и справедлив. Пусть оберегает жену, как воин оберегает границу, но требует от неё преданности, как правитель требует от подданного подчинения Пусть юная супруга будет кротка и прилежна, молчалива в нужный час, заботлива в словах и деяниях. Пусть сдерживает язык, но щедра будет в заботе. Пусть уважает мужа, как старшего, и следует за ним, как тень следует за телом. И если в доме будет порядок, в сердце будет мир. А где мир в доме — там покой и во всём Поднебесном мире. Пусть этот союз будет как павлин и феникс, что, живя в гармонии, не мешают друг другу светить. Да пребудут в их доме благословения долголетия, сыновей, урожая и чистого неба над крышей.

Девушка и юноша в центре зала опустились на колени, поклоняясь в благодарность пожеланиям правителя. Зал зашелестел. Появились чаши с вином, блюда с медовыми лентами, жареным угрём, персиками. Музыка зазвучала громче, но всё ещё мягко, не мешая разговорам.

Император сегодня говорил особенно мягко. Его голос был уверен, но лишён той ледяной строгости, с которой обычно звучали дворцовые указы. В его тоне сквозила не холодная отстранённость владыки, а почти отеческая снисходительность. Как будто этот брак — как и предыдущие, устроенные в последние месяцы — был всего лишь маленькой прихотью его любимой дочери.

Чэн Юхуа забирала девушек из гарема нечасто, но регулярно. Один раз в месяц — иногда две, чаще одну. Формально — «в услужение». Так было проще для всех. Она молчала, он не спрашивал.

Император не видел в этом угрозы. Он думал, что дочь просто окружает себя красивыми лицами — как положено юной принцессе: для танцев, для шитья, для утреннего чая. Детская прихоть, не более. Пусть забирает — от этого не убудет.

В его дворце женщин было слишком много. Сотни, может тысячи. Имена, запахи, улыбки — всё смешивалось, как лепестки в ритуальной чаше: красиво, но без значения. Большинство из них он не любил. Большинство он не запомнил. Даже тех, кто родил ему признанных детей, он считал скорее должниками, чем спутницами. Их утробы служили династии. Их лица — порядку. А не сердцу.

Император любил только одну.

Ту, которая подарила ему Чэн Юхуа.

Она давно уже не грела его руку, не делила с ним трапезу, не просила ни ласки, ни взгляда. Она осталась на мраморной высоте — холодная, безупречная, как нефритовая колонна в храме предков. Он не знал, любит ли она его сейчас. Возможно, никогда и не любила. Но её лик всё ещё врезался в память, как порез, что не затянулся — прекрасный, мучительно недосягаемый.

Он не называл это болью. Он называл это судьбой.

И, может быть, потому Чэн Юхуа была его любимым ребёнком. Не самой старшей. Не мальчиком. Но — её кровью. От той, кому он отдал всё, что мог, и получил взамен только молчание и дочь. Дочь, в чьих глазах он иногда видел отблеск той любви, которую потерял слишком рано. Или которой никогда не имел.

Иногда, всё же, императрица приходила к нему. Не как жена — как долг. Поздно ночью, когда не было приёмов, когда гарем затихал, и даже стража дремала у колонн. Тогда её шаги были почти неслышны, лёгкие, как звук шелка по мрамору. Она входила без слов, без выражения, будто несла ритуал, а не себя.

Их ночи случались. Не часто, но и не редкостью были. Они занимались любовью — если это можно было так назвать. Он касался её, словно боялся, что прикосновение разрушит ледяную фигуру, которую он же и воздвиг. Она принимала его молча. Её пальцы были тонкими, но холодными. В её взгляде не было желания. Только выученная тишина.

Он никогда не спрашивал, почему она такая. А она — не объясняла.

В те часы он надеялся. Молча. С каждым прикосновением — будто вымаливал что-то большее, чем плоть. Что-то... живое. Отголосок той любви, которую он когда-то себе придумал.

За тринадцать лет у них не родилось больше ни одного ребёнка.

Молитвы были. Жертвоприношения. Лекари. Благовония. Мантры, собранные по всей Поднебесной. Но пустота в её чреве оставалась. Без плода. Без ответа.

В совете об этом не говорили вслух. Но он знал. Все ждали сына. Наследного принца. От той, кто была достойна стать матерью будущего сына Неба.

Но небо молчало.

Он не винил её. Или, возможно, винил, но тихо. И только в тех ночах, когда оставался один. Тогда, глядя на нефритовую ширму с журавлями, он шептал молитвы — не к богам, а к ней. К женщине, чьё сердце он никогда не смог приручить.

Вот почему он не запрещал. Не спорил. Не вмешивался. Любовь — нечто такое, чего у него больше не было. Осталась только тень. И Юхуа — его единственный свет в этой тени.

И именно потому, что любовь его к дочери была почти безрассудной, — не властной, не требующей, а нежной, нерассчитанной, он позволял ей многое. Потому не спрашивал, почему те, кого она приводит, потом выходят замуж. Почему каждый раз — по её слову, по её просьбе, не всегда с нужным титулом, но всегда с одобрением.

Император был щедр, потому что любил. Любил свою дочь и законную жену.

А потому и слова его сегодня были красивыми. Полными шелка и дождя. Потому что в его глазах это была игра — изящная, невинная, почти трогательная.

Он не знал, что для Юхуа это был акт милосердия. И вызов.

***

Чэн Юхуа подняла глаза.

Над ней — свод потолка, расписанный журавлями и звёздами. Между ними — подвешенные фонари: круглый, в форме лилии, другой — как облако, третий — как сердце, перевязанное лентой. В их свете всё выглядело нереальным, как сцена из сна.

Она вспомнила утро. Мостики. Девочек с лентами. Глиняные пирожки. Легенду о Ткачихе и Пастухе.

— «Они видятся только раз в год...» — шептала тогда она. И сейчас это не ушло. Оно всё ещё было с ней — здесь, под потолком дворца, под дыханием фонарей и в глазах той девушки, что стояла по середине тронного зала в платье алого цвета.

Принцесса слегка улыбнулась. Никто не заметил.

Чэн Юхуа сидела прямо, не трогая чашу с вином, которую перед ней поставили. Вместо этого она разглядывала отражения в золотом блюде — танцовщиц, лампы, гостей.

За разговорами, танцами, песнями и вкусной едой время шло довольно быстро.

— Отец-император, разрешите отлучиться на улицу. Хочу подышать свежим воздухом. — сладко обратилась к императору Чэн Юхуа, на что получила одобрительный кивок и улыбку.

Сад был затянут серебром фонарей и тонкой дымкой сладких благовоний, что тянулись из павильона, где ещё продолжался пир. Музыка сменилась на медленную — теперь играли не для танца, а для фона. Струнные звуки казались тенью — не музыкой, а эхом усталого веселья.

Чэн Юхуа прошла под аркой, украшенной цветами, и позволила себе остановиться. Здесь, в глубине дворцового сада, воздух был влажнее, прохладнее. Запах вина и жареного риса не добирался сюда — только тихий аромат ночных лилий и шорох шелка от случайного ветра. Фонари висели низко, отбрасывая мягкие круги света на гравий и мрамор. Где-то рядом журчала вода.

Позади, за стеной музыки и громких тостов, гости теряли осторожность: мужчины поднимали чаши чаще, чем полагалось, и даже старики с серьёзными лицами позволяли себе ленивые улыбки. Всё текло. Всё пьянило. Всё расслабляло.

Принцесса не пила. И потому всё видела.

Здесь, между фонарями, где звук ослабевает и шёпот теряет силу, было безопаснее говорить — или, по крайней мере, не быть услышанной всеми. Она прошла по вымощенной каменной тропинке, мимо кустов жасмина.

Чэн Юхуа не искала его взглядом — она знала, где он будет. Он всегда был там, где музыка тише, а тени глубже. На празднике, где всё сверкало и звучало, Вэнь Цзяолин сидел как пустота между строк стихотворения — едва заметный, но определяющий ритм.

Она подошла к нему не спеша, с точным поклоном.

— Советник Вэнь, — тихо. — Примите скромный дар от принцессы Линси. В память о Циси.

На её ладонях лежала лаковая коробка, перевязанная нитью цвета рассветного золота.

Он раскрыл веер. Его лицо стало видимым — наполовину. Этого хватало. Вэнь был человеком, чья власть жила в полутоне. В полувзгляде. В недосказанности.

— Ваши подношения, Ваше Высочество, — проговорил он, — всегда содержат что-то большее, чем кажется. Я должен ожидать шифр? Или яд?

— Там зеркало, — ответила Юхуа, ни капли не колеблясь. — Чтобы вы могли видеть, как стареете в этих залах.

Он усмехнулся. Легко. Как будто услышал флейту в лесу.

— Не все юные принцессы столь ядовиты в своих подношениях.

— Не все советники столь живучи, — ответила она. Их взгляды на миг встретились. Там не было вызова. Только холодная честность.

Он откинулся, притворно задумавшись.

— Знаете ли, Ваше Высочество... многие шепчут, что Вы окружаете себя девушками, предназначенными для ложа Вашего отца. Что Вы забираете их из гарема столь часто... Одни говорят — для красоты. Другие — для влияния.

— А вы? Что говорите вы?

Он склонил голову чуть ближе. Их разделяли сантиметры. Его веер заслонил их от мира.

— Я говорю, что если юная принцесса забирает фигуры го с доски, значит, она играет не с тем, кто их расставлял... а с тем, кто их делает.

Чэн Юхуа не моргнула. В её глазах блеснуло что-то, похожее на уважение. Или предупреждение.

— Они не фигуры. Они живы. Живые — не всегда побеждают. Но мёртвые — не двигаются вовсе.

— Прекрасный слова для того чтоб они были последними, — заметил Вэнь Цзяолин, — если дворец решит, что Ваше милосердие зашло слишком далеко.

— Пока шепчут — боятся. Когда кричат — поздно. Молчание же — уже приговор, — ответила она.

Советник замер, оценивая. Принцесса уже не играла. Она строила.

— Вам уже тринадцать, — сказал он наконец. — Вас хотят выдать замуж... Род Ху. Хороший выбор. Сильный союз. Уравновешенный.

Чэн Юхуа отступила на полшага. Голос её был спокоен.

— Если клетка выложена нефритом, от этого она не становится свободой.

Он кивнул. Понимающе.

— Вы ходите по лезвию, принцесса. Но, пожалуй, умеете не резаться.

— Я просто учусь танцевать. А клинок — удобная сцена.

— Тогда пусть ваши танцы не прольют слишком много крови. По крайней мере, до тех пор, пока вы не решите, кого кровь стоит того.

Она поклонилась. Почти равный поклон. Но всё же — не так низко.

— Советник, — произнесла она, отходя, — я дарю зеркало не только вам. Но и всем, кто забывает, на кого смотрит.

Когда она ушла, Вэнь Цзяолин открыл коробку. Зеркало было круглым, без оправы. В нём отражалось только его лицо — и фонарь за спиной. Ни золота. Ни цветов. Только он — и огонь.

Советник облокотился спиной на дерево, взяв в руку чашу с вином. Посуда была из чёрного нефрита, инкрустированная тонким золотым узором в виде ласточек — знак весны и перемен. Вэнь Цзяолин слегка повернул её в пальцах, любуясь светом, отражающимся в изогнутых линиях, прежде чем поднести к губам. Он пил неспешно.

Праздник вокруг терял очертания. Голоса размывались, как тушь на промокшей бумаге. Музыка — словно струна, которая чуть сбилась. Все были пьяны. Или делали вид. Вэнь — никогда.

Он выглядел безупречно. Его одежда была сшита в лучших мастерских столицы — шёлк в цвете увядшего граната, с вышивкой облаков и чешуи по подолу. Воротник был высокий, подчёркивая его вытянутую шею и сухую, аристократическую осанку. Всё в его облике говорило: вкус, власть, уравновешенность. И — холод.

Чэн Юхуа.

Он провёл пальцем по краю чаши. Умная. Чересчур. Преждевременно. Но не фальшивая. Это не маска — это лицо. Стальное, с глазами, в которых уже сейчас было больше стали, чем у большинства генералов.

Он знал, что она затаила на него. Дело с похищенной служанкой... Тонкая трещина. Он не занял её сторону. Не потому, что не верил. А потому, что не следовало. Тогда.

Он не играл с ней. Но и не позволил ей играть им.

Сейчас же — она пришла как взрослая. Не ребёнок с книгой стихов. А женщина, выбирающая остриё ножа вместо заколки. Не просила. Не угрожала. Просто смотрела. И говорила.

«Пока шепчут — не кусают».

Он перевёл взгляд в сторону тронного зала, где за шёлковыми занавесями, на возвышении мерцал силуэт императрицы. Она почти не двигалась — как статуя в храме, высеченная из света и власти. Люди её боялись. Вэнь Цзяолин — нет.

Он не отвёл взгляд сразу. Просто позволил себе несколько лишних мгновений, чтобы рассмотреть изгиб её шеи, посадку плеч, тот знакомый, почти резкий поворот головы, когда она слушает и уже решает.

Иногда... иногда Чэн Юхуа двигалась точно так же. Точно так же поднимала бровь, когда хотела казаться холодной. Иногда она смотрела — и в этом взгляде сквозила та же осенняя проницательность, та же внутренняя ось, вокруг которой вращался весь зал.

Он знал, откуда это. И знал, почему нельзя об этом думать.

Мэн Юэ есть что сказать:

В диалоге с Вэнь Цзяолином Юхуа назвала себя согласно титулу впервые за весь первый том. Потому что сегодня, здесь, в этих тенях, напротив Вэнь Цзяолина, ей нужно было, чтобы он вспомнил:
кто она.
и кем может стать.

Это не угроза. Это не гордыня. Это... напоминание.

Юхуа растёт.
И мне, как автору, бывает трудно видеть, как мои герои теряют наивность. Но всё, что она делает, она делает, потому что верит — по-доброму, упрямо, по-своему — что если не она, то никто. И если ей приходится говорить, как взрослой, то пусть в её голосе звучит и девочка, которая когда-то просто мечтала, чтобы в её секретном саду её никто не нашёл.