Танец шёлка и стрелы

Утро было ещё прохладным, но весенний воздух уже нёс с собой сладкие нотки цветов и свежести. Во дворце Принцессы Линси всё ещё царила предрассветная тишина — такая, что было слышно, как мягкие подошвы служанок шуршат по каменному полу. Где-то за стенами покоев робко защебетала птица, напоминая о скором рассвете.

Чэн Юхуа проснулась раньше обычного. Она не сразу открыла глаза — какое-то время лежала, глядя в потолок, слушая, как бьётся сердце, как по телу разливается непонятное волнение. Сегодня день праздника Циси, день, когда небесная ткачиха встречается с пастухом. И в этот же день должна была выйти замуж одна из девушек, когда-то освобождённых Чэн Юхуа из глубин императорского гарема. Сегодня была её очередь начать новую жизнь. Пусть и незаметно, пусть в стороне от парадных залов, но с новым мужем и гарантией того что она не будет забыта.

— Ваше Высочество, — прошептала Фэн Ли, отодвигая занавесь. — Уже светает. Вы просили меня проверить, что встанете сегодня раньше.

Чэн Юхуа кивнула, не вставая. Она знала, что не сможет уснуть, даже если захочет.

Пока Фэн Ли заплетала ей волосы — лёгкие косы, переплетённые с нитями тонкого золота, — Чэн Юхуа смотрела в бронзовое зеркало. Её лицо оставалось спокойным, как поверхность пруда в безветренную погоду. Только руки чуть дрожали, когда она касалась складок халата. Не от страха — от важности момента.

— Сегодня она станет женой, — тихо сказала Чэн Юхуа, больше самой себе, чем служанке. — А ведь ещё год назад боялась даже говорить вслух.

— Она сказала, что Вы спасли её, — отозвалась Фэн Ли. — Что без Вас... всё было бы иначе.

Шуйцзин внесла в комнату сверкающее платье — с оттенком морского тумана и вышивкой в форме переплетающихся лиан и облаков. Чэн Юхуа выбрала его без слов. Сегодня ей не хотелось выглядеть слишком ярко. Её не должно было быть видно — не больше, чем вуаль на лице невесты. В конце концов, та девушка что выходит сегодня замуж... Наложница Яньжэнь в прошлом. Именно она принесла котёнка в покои принцессы.

Лунмао так вырос. Уже почти что взрослый кот. Хотя всё ещё... ума нету как на взрослого.

Снаружи в саду уже слышались шаги. Легкие, праздничные. Горели фонари. Музыканты настраивали инструменты. Начинался новый день.

И где-то в этих огнях, где-то в улыбках и хлопках ладоней, среди тонких голосов и шелестящих одежд — Чэн Юхуа была почти невидимой. Но каждая ниточка, каждая свеча, каждая девушка, что держала в руках поднос с дарами — всё это было связано с её решением. С её тихой властью.

— По поводу фестиваля, Ваше Высочество, — начала Фэн Ли. — Если Вы действительно хотите видеть, как люди празднуют... — она склонилась к шкатулке у стены и, приоткрыв крышку, выудила аккуратно свёрнутый кусок ткани в серо-синем шёлке. Лицо её в этот момент светилось той лукавой уверенностью, с которой уличные кошки слизывают молоко, не разбив ни одной чашки.

Чэн Юхуа, при всей своей утончённой сдержанности, не удержалась — уголки губ дрогнули, выдав настоящее, тихое веселье. Она перегнулась чуть ближе, взгляд блестел от любопытства.

— Где ты это нашла? Правда всё подготовила? — голос её стал на полтона выше, как у девочки, которой дали держать в руках свою первую серьёзную тайну. — Ты пойдёшь со мной?

Фэн Ли не раздумывая кивнула, подавая свёрток.

— Конечно, Ваше Высочество. Не могу допустить чтобы вы потерялись на шумных улицах столицы в такой праздник.

Принцесса хихикнула. Она расправила ткань — внутри был простой, но безупречно скроенный мужской наряд: цвет — что-то между дымкой над рекой и тёмными чернилами. Без узоров, но с мягкой вышивкой по краю рукавов — три тонкие линии, как рябь на воде. Шапочка — из плотного чёрного полотна, с аккуратной складкой у виска. Обувь лёгкая, с кожаной подошвой, шитая вручную.

— Ты знаешь как надевать мужскую одежду? — поинтересовалась Юхуа.

— Да, Ваше Высочество. На самом деле её надевать куда проще чем ваше дворцовое платье.

Пока Фэн Ли помогала ей переодеваться, волосы были собраны в высокий узел — не слишком строго, но достаточно, чтобы скрыть женскую линию шеи. Шапочка легла плотно. Рукава прикрывали запястья. Вся Юхуа — утончённый сын чиновника, младший брат поэта, слишком вежлив, чтобы спорить, слишком умен, чтобы бросаться в глаза.

Фэн Ли оделась проще — ткань чуть потёртая по швам, под пояс заткнут сложенный платок, на голове — капюшон. Она двигалась легко, как будто уже сто раз притворялась мальчишкой, которому нужно было сбежать от обязанностей. Её манера держаться была уличной — распущенной, живой, гибкой. Если Чэн Юхуа была изгибом кисти над бумагой, то Фэн Ли — выброшенной на ветер тенью от фонаря.

— Если нас спросят... — Юхуа поправила ворот, будто репетируя роль.

— Вы — сын старшего цензора, приехал повидать дядю. Я — ваш слуга. Глуховат, но честен. Мы ищем чайную лавку в переулке за храмом Тяньшуй. Там подают пирожки с бамбуком и имбирём.

— Да ну. Пусть будешь мне братом. Просто... Не родным. И имбирь мне не нравится.

— Если попросите, я выберу весь имбирь из пирожка, если всё таки его купите. — неловко улыбнулась Фэн Ли.

Чэн Юхуа посмотрела на себя в зеркало — и на миг замерла. Перед ней стоял юноша. Щёки ещё не избавились от округлости, но подбородок — уверенный, а взгляд... чуть настороженный, но уже взрослый. Она вдохнула. Выдохнула.

— С таким юношей не жаль и помолвку устроить с кем-то из дворцовых дам. — Захихикала Фэн Ли, на что щёки Юхуа порозовели.

— Идём.

Они вышли через южную часть сада — туда, где фонари уже погасли, а дорожки были мокрыми от ночной влаги. Над травой стелился лёгкий утренний туман. Всё казалось неживым — даже воздух, в котором плыли ароматы мокрой хвои, пепельной пыли и розовых лепестков.

Южные ворота не охранялись строго — слишком рано. Один стражник дремал, свесившись через копьё. Второй сидел на ящике и жевал сушёную грушу. Ни один не поднял головы. Слишком устали чтоб услышать столь тихие шаги.

И вот — город. Столица страны Чэн.

Воздух сразу стал другим. Он шевелился. Он пел. От базаров тянуло дымом, тестом, рисовым уксусом. Улицы оживали, как ткань в руках мастерицы — с каждым шагом новые узоры: дети в цветастых накидках, девушки с узлами из волос, подвязанными ленточками, старики с фонарями на длинных шестах.

Чэн Юхуа шагала, как будто боялась вспугнуть это волшебство. Оглядывалась на ленты над головами. На мосты, уставленные бумажными журавлями. На веера, развешанные на стенах домов. Всё вокруг — двигалось. Шуршало. Сметалось ветром.

— Ну что, молодой господин? — прошептала Фэн Ли. — Куда прикажете?

Чэн Юхуа задержала взгляд на паре детей, бросающих палочки в кружки с желаниями. Рядом — молодой мужчина держал девушку за руку и покупал ей жареную лепёшку, улыбаясь, как будто у него не было других забот. Дальше — одна девушка помогала сделать макияж другой. Вдали звучала флейта.

Когда Чэн Юхуа и Фэн Ли вышли на центральную улицу у северной арки, город расцвёл перед ними, словно свиток, расписанный тушью и золотом. Фонари — круглые, продолговатые, в форме цветов, птиц, сердец — тянулись вдоль крыш и изгибались над головами, как лёгкие шелковые купола. Их оттенки — розовые, небесно-голубые, чайно-золотые — отражались в воде узких каналов, над которыми вились мостики, увешанные лентами желаний. Ленты трепетали в утреннем ветерке, словно шептали друг другу мечты.

На перекрёстке мальчишки били в барабаны — громко, сбивчиво, с восторженным ритмом, в такт которому торговцы выкрикивали:

— Лепёшки с мёдом! Свежее не бывает!

— Теплый чай с лотосом — для сердца, для удачи!

— Напиши иероглиф своей судьбы! Один взмах — и она изменится!

Чэн Юхуа остановилась, как будто вросла в землю. Она смотрела — не как принцесса, не как дочь дракона, а как обычная девочка, впервые вырвавшаяся из дворцовых стен. Всё здесь дышало жизнью. Запах жареного кунжута и медовых лепёшек, пыль от цветочного рынка. Музыка. Смех. Пение.

— Братец — Чэн Юхуа слегка подтянула её за рукав, как ребёнок, увидевший что-то манящее. — Вон там. Видишь? Лепёшки. С мёдом. Я хочу такую.

Фэн Ли проследила за её взглядом и хмыкнула, прикрывая улыбку рукой.

У тележки стоял мужчина лет сорока, с круглым лицом, в чёрной грубой одежде, рукава закатаны, пальцы — покрыты мукой. Он ловко переворачивал лепёшки на круглой сковородке, утыканной брызгами теста. Воздух вокруг был сладким, горячим, как внутри пекарни. От сковородки поднимался пар с запахом мёда, сахара и жареной кунжутной корки.

— Доброе утро, юные господа! Сладкая или с перцем? У меня — обе с душой. — Голос его был хрипловат, но тёплый, с той мягкостью, которую вырабатывают годы торговли и чаепитий с разными людьми.

Чэн Юхуа сделала шаг вперёд, глаза её светились.

— Сладкую. С мёдом. И... немного мягче, пожалуйста.

— Ха! Вот это заказ! Принц лотоса хочет хрустящую снаружи, но с нежной душой. Как у девушек на празднике.»— Он рассмеялся, ловко сдвинул одну из лепёшек в сторону и принялся прижимать её деревянной лопаткой, как будто знал точную степень хруста.

— И сколько стоит? — осторожно спросила Юхуа, доставая завязанный мешочек с монетами.

— Для гостей в таких сапожках — пять медяков. Но если улыбнётесь ещё раз и через час придёте сюда с девушкой... ­— четыре.

Чэн Юхуа, не сдержавшись, рассмеялась. Не громко, но по-настоящему.

— Улыбка стоит дешевле чая?

— Нет. Она — редкость. А редкость... всегда дороже. Только сегодня скидка. — Он подмигнул, подал лепёшку в свернутой бумаге с написанным иероглифом "счастье".

Она откусила.

Тесто — тёплое, хрустящее. Внутри — мягкость, в которой растекался мёд, чуть обжигая губы. Сладость — не приторная, а как будто тёплое воспоминание. Где-то — корица, соль, шепот цветочного сиропа.

— Это... — Юхуа даже закрыла глаза. — Это лучше, чем персики при императорском чаепитии. ­— прошептала она смотря на Фэн Ли.

Служанка сделала вид, что теряет сознание.

— Не говорите так при матери. Она убьёт меня за то, что я тебя сюда вывел.

Чэн Юхуа уже доставала ещё монеты.

— Ещё две. Нет... три. На потом. И одну — с перцем. Вдруг понравится.

Торговец покачал головой, улыбаясь, как человек, который точно знает — его лепёшки покорили ещё одно сердце.

— Знаете, господин, у кого ещё был такой вкус? У моего деда. Он жарил тесто для актёров, в перерыве между сценами. Говорил: „хороший пирог — как хороший спектакль: чуть подгоришь — провал. Чуть не дожаришь — скука".

Чэн Юхуа поклонилась слегка, приняв бумажные свёртки с почти детской радостью.

— Братец обязательно постарается привести сюда девушку на следующий фестиваль! Спасибо!

Чэн Юхуа протянула одну из лепёшек Фэн Ли и они пошли дальше.

— Я как будто в другой жизни.

Фэн Ли откусила свою сладость и, пожав плечами, проговорила с полным ртом:

— Просто в жизни. Без титулов дворца.

— Как ты можешь говорить с набитым ртом? Это же очень не культурно! — поддразнила её Юхуа.

— Приношу свои глубочайшие извинения, молодой господин. Не могу выбрать... И еда хороша, и разговор интересен.

Они дошли до сцены, где под лёгким балдахином из бамбука и тонкого шёлка выступали дети. Девочки в тонких пастельных ханьфу, с лентами в волосах, пели нежными, высокими голосами. За их спинами висело вышитое изображение: пастух в синем и ткачиха в розовом, по разные стороны серебряной реки.

— Легенда о Циси! — торжественно возвестила пожилая рассказчица, стоявшая сбоку. У неё был громкий, певучий голос, натренированный временем и рынком.

— В небе, за облаками и звёздами, жили ткачиха Чжину и пастух Нюлан. Она ткала узоры неба, он пас небесных волов. Но однажды, встретившись, они полюбили друг друга — и так увлеклись счастьем, что забыли о своих обязанностях. Небо стало рваться, звёзды тускнели...

— И Великая Небесная Императрица...»— вставила Юхуа тихо, чуть приглушённо, автоматически.

Рассказчица заметила её взгляд, но продолжила, не обращая внимания:

— ...разгневалась. Она провела черту между ними — Серебряную Реку. И приговорила их к разлуке — весь год. Только в седьмую ночь седьмого месяца стая сорок мостит им путь своими крыльями, и тогда они могут встретиться. Только тогда.

Девочки на сцене запели. Голоса их были чисты, как вода у подножья гор:

«Звёзды в вышине шепчут:
Ты ждёшь? Я тоже жду.
На крыльях птиц дорога
К тебе через беду...»

Чэн Юхуа не отрывала взгляда. Мелкие мурашки скользнули по рукам. Где-то внутри сжалось. От чего — она не понимала.

— Они видятся только раз в год... — прошептала она, почти не слыша собственный голос. — А остальное — просто ожидание. Интересно, это правда — любовь... или просто привычка не видеть?

Фэн Ли повернулась к ней, но не ответила.

Время шло слишком быстро.

Солнце уже клонилось к закату, и небо над крышами стало похожим на растёкшиеся чернила цвета персика в воде. Линии фонарей — словно золотые нити — тянулись над улицей, раскачивались от вечернего ветра. Чэн Юхуа следила за сценой, за голосами, за лёгкими руками танцующих девушек — и вдруг... Что-то внутри сжалось. Как будто время дёрнуло за запястье.

— Фэн Ли... — прошептала она, резко поворачивая голову. — Мы не успеем!

— А?! — Фэн Ли едва не подавилась жасминовым чаем, но тут же всё поняла. Глаза её округлились.

Они посмотрели друг на друга — и без слов поняли всё. Сорвались с места.

Взлетели почти одновременно — между телег с жареным тофу, под вспыхнувшими ленточными фонарями, мимо музыкантов, мимо смеяшихся детей. Чэн Юхуа держала шапочку — та сползала, грозясь выдать её. Она пригибалась, обходила, перескакивала. Раз, другой — зацепилась за край ковра, соскользнула по каменной плите, выдохнула.

— Если Его Величество узнает, что вы бегали по улицам в мужском платье... — хрипло выдала Фэн Ли, когда они нырнули в боковой переулок, где пахло сырым деревом и уличным бульоном.

— Скажет, что я сбежала за новыми шелками! А вот матушка-императрица... Накажет за двоих! — ответила Чэн Юхуа, и в голосе её был смех, страх и восторг, всё вперемешку. Румянец — ярче заката. В глазах — свет.

И в тот миг — за углом, на повороте к чёрному мосту — они столкнулись.

Прямо. Лоб в грудь. С глухим "Ой!" и "Ох!" и скрипом сапог по камню.

— СТОЙ! — рявкнул мужчина. Городской стражник. Суровый, в бронзе, с мечом за поясом.

Чэн Юхуа отшатнулась, едва удержалась, лицо бледное, глаза расширены.

— Простите! — Фэн Ли мгновенно метнулась вперёд, заслоняя её. — Простите, господин, он... он только что напился. Первый праздник без отца. Я его уже два квартала ловлю!

— Я... я не... — Чэн Юхуа заикнулась, но тут же стиснула губы, прикрыла рот ладонью, изображая то ли икоту, то ли пьяный смешок.

— Вот видите! — Фэн Ли выдернула из-за пояса пару монет и вложила в руку охранника. — Лучше мы исчезнем, пока он не начал петь «Павлин летит на юго-восток»[1]!

(1 - Древняя лирическая поэма о трагической любви Ли Инина и Лю Ланьчжи. Это один из старейших образцов китайской романтической литературы, восходящий к периоду Восточной Хань (около 3 век н.э.). Название уже довольно поэтичное, и символы в нём (павлин, направление юго-восток) связаны с красотой и печалью.)

Стражник хмыкнул. Оценил. Перевёл взгляд на Юхуа, на её гладкое, явно не крестьянское лицо, на башмачки и запах благовоний. Потом на монеты.

И махнул рукой:

— Быстрее. Пока я добрый.

Они кивнули — почти синхронно — и нырнули обратно в тень.

Пробежали ещё один мост, миновали лавку с нефритом, улицу с фонарями, свернули к пруду. Вода сверкала, как зеркало. Лотосы — будто вырезанные из воска. Дорожка — скользкая, как шёлк.

И вот — знакомые ворота, которые вскоре были преодолены. Ветер гнал последние лепестки с деревьев. Служанки метались, лица бледные, губы дрожат:

— Принцесса! — одна ахнула. — Ваши волосы! Шапочка! Пыль!

— Ничего страшного, это просто... Ай, сколько времени у нас есть?

— Не более чем горит одна короткая палочка благовоний[2]!

( 2 – около 10-15 минут)

И они закрутились, как вихрь. Подхватили её руки, распустили узел, прикололи заколки, покрыли щёки лёгким румянцем. Макияж, дворцовое платье, причёска. Кто-то надел украшения, кто-то застегнул пояс. Чэн Юхуа стояла, будто ничего не чувствовала — но дыхание всё ещё не выравнивалось.

«Быстро бегать оказывается так тяжело...» подумала Юхуа прежде чем выдвинуться в императорский дворец.