Танец шёлка и стрелы

Алтанцэцэг сидела на полу, поджав под себя ноги, не замечая боли от холода земли. Его тело — тяжёлое, неподвижное — лежало у неё на коленях. Она прижимала Отгонбаяра к себе.

Гладила его волосы. Сначала часто, резко — словно этим движением могла втереть в него жизнь. Потом медленнее, осторожно, как будто боялась что сделает ему больно. Но ведь он уже ничего не чувствует...

— Проснись... — шептала она. — Только... только посмотри на меня...

Он не двигался. Его глаза были закрыты, будто он спал. Но в нём... всё стихло. Совсем. Навсегда.

— Ты же просто спишь, — прошептала она снова, не узнавая собственный голос. Он звучал, как чужой. Пустой. — Ну же... я... я уснула ненадолго. Совсем чуть-чуть... — в голове вихрем вращалась мысль о том что она даже не слышала его последние слова, если они были... Последний вдох...

Она осторожно тёрла его ладони. Потом щёку. Пыталась согреть, втереть своё тепло в его холод. Но он оставался мраморно недвижим. Как будто даже кожа отвергала её прикосновения.

Она вжалась лбом в его висок. Дышала через нос, часто, судорожно, вбивая дыхание в него, как будто могла вдохнуть свою жизнь ему в грудь. Тихо шептала: «Пожалуйста... пожалуйста...» — даже не как молитву, а как навязчивое заклинание, будто частота слов могла вернуть биение сердца.

Слёзы капали на его лицо. Она даже не чувствовала их — они просто лились. Горячие, отчаянные.

И в какой-то момент, между рыданиями и шепотом, тишиной и дрожью, в ней что-то изменилось.

Гнев.

Он вошёл в неё, как яд. Медленно. Ярко. Не оставляя выбора.

Глаза всё ещё плакали. Но слёзы были иные. Горячее. Злее. Челюсти стиснулись. Дыхание — прерывистое, не от боли, а от ярости. Ногти врезались в ладони. Кровь закапала с губ, потому что она снова их прикусила, сдерживая крик, который мог разнести стены.

— Вы убили его, — выдохнула она в пустоту.

Тело её дрожало. А душа — горела. Её боль теперь не плакала. Её боль рвала. Раздирала. Клоками. На месте страха и отчаяния внутри неё начал укрепляться стальной стержень. Гибкий, живой. Ненависть. Но не слепая — холодная, точная. Всё что у нее отняли. Все кого у неё отняли...

Она медленно уложила голову Отгонбаяра на сложенную ткань, точно так же, как он когда-то укладывал её. Последний раз провела ладонью по его щеке.

Шаги.

Тихие. Не те, от которых бросает в дрожь заранее — тяжёлые сапоги палачей. Эти были мягче. Лёгкие.

В дверь вошли двое.

Молодые. Один на вид совсем мальчишка, возраста Алтанцэцэг. Другой постарше, с остролицым лицом и медной кожей. Они говорили вполголоса. Алтанцэцэг не полностью понимала их речь, но улавливала настроение. Сдержанная скука. Отвращение. Ни страха, ни уважения.

Алтанцэцэг не шелохнулась. Она сидела, как статуя, слегка опершись на ладони. Глаза её были широко раскрыты, но взгляд — мутный. Затаённый.

Они не сразу заметили, что она жива.

Остролицый подошёл первым. Наклонился к Отгонбаяру, явно намереваясь обвязать его за плечи, чтоб вынести труп из камеры. В этот миг — тень шевельнулась.

Алтанцэцэг прыгнула.

Один шаг — и звук удара. Глухой, как падение мешка. Время, казалось, остановилось, а затем снова сорвалось в треск и хрип.

Она вцепилась зубами солдату в горло.

Не крик, не предупреждение — просто бросок. Её зубы вошли в плоть с рвущим треском. Кожа, мягкая и влажная, разошлась под челюстью, словно ткань, пропитанная жиром. Солдат попытался закричать, но вместо звука — лишь булькающий всхлип, от которого у неё в ушах внезапно зазвенело. Он захрипел, захлёбываясь своей же кровью, срываясь на невнятное шипение, пока она не оттолкнула его, одновременно ударив изо всех сил в грудь.

Солдат упал, и в ту же секунду рука Алтанцэцэг уже была у его пояса, выдёргивая нож. Пальцы дрожали, но крепко сжимали рукоять, и она едва не вскрикнула от усилия, когда вырвала лезвие из ножен.

Второй солдат повернулся, замешкался на миг — миг, который стоил ему жизни.

Алтанцэцэг резко шагнула вперёд, и её локоть с хрустом врезался ему в шею. Он захрипел, выпучил глаза, и сделал шаг назад, словно хотел что-то сказать, закричать, но голос исчез — исчез вместе с воздухом. Она шагнула за ним — и воткнула лезвие под рёбра. Один раз. Второй. Он завыл, скорее как зверь, чем человек, захрипел, схватившись за живот, и в этот момент она начала бить — слепо, по лицу, по горлу, по щеке, по глазам, пока его лицо не превратилось в кровавую маску.

Он рухнул на колени, беспомощно дыша ртом, из которого хлестала тёмная, почти чёрная кровь. А она продолжала. Её зубы сжаты до скрипа. Лезвие — в его шею, потом в скулу, потом — снова. Он дёрнулся один последний раз, прежде чем упал на бок, с треском раскалывая шейный позвонок.

Алтанцэцэг стояла над ним, тяжело дыша. Внезапно её посетила мысль что она уже видела такое. Тогда, у моста... Она убила другого солдата точно так же. Тогда была ещё жива Наидвар.

Горло горело. По подбородку стекала кровь — чужая, горячая. Жидкость стекала даже вниз в её горло. Внутри всё сотрясалось: желудок сжимался до рвоты, сердце било в ушах, как барабан.

Руки дрожали. В ушах стоял гул. В груди что-то рвалось.

Она сделала несколько шагов назад. Медленно. Как после обморока. Споткнулась, встала, оглянулась. Дышала коротко, словно не могла сделать вдох глубже. В груди всё горело, пальцы хрустели, зубы ныли от напряжения. Но она держала нож.

Держала — крепко.

Дверь скрипнула — тянулась медленно, как лезвие по коже. В проёме — ещё двое. Старше.

Первый — толстый, с мясистым подбородком, на котором свисали влажные капли пота, будто он только что ел или облизывался. Его глаза были мутные, ленивые, но всё ещё жадные, как у пса, уверенного, что снова получит кусок. Именно он однажды подошёл к ней слишком близко, дышал пьяным смрадом ей в ухо, трогал за волосы и говорил: «Такая красивая... для дикарки». Тогда Отгонбаяр вступился за неё. Перевёл внимание на себя, за что был избит.

Внутри всё было как выжженное поле — никакой морали, никакой поэзии. Только звук их шагов, вкус крови во рту, и адреналин, который заполнил сосуды, как горящая смола.

Ей было тяжело дышать — нос был сломан ещё несколько часов назад, и каждый вдох проходил через рот, хрипло, болезненно. В голове звенело. Но движения были точны.

Был полумрак, двое солдат не ожидали нападения.

Тень метнулась из угла.

Жирный солдат не успел повернуться. Он увидел только вспышку движения — и нож вошёл ему в шею сбоку, ниже уха, с хлюпающим звуком. Алтанцэцэг вдавила клинок до упора, с силой, что выламывала запястье, и рванула в сторону. Алая жидкость хлынула из артерии. Его кровь выплеснулась ей на лицо, на губы, попала в рот — и вкус был густым, ржавым, как старое железо. Её трясло. Мужчина захрипел, сделал три шага назад, захлёбываясь, и рухнул лицом в пыль, прямо на тело его ранее убитого товарища. Она упала вместе с ним — но сразу вскочила и обернулась.

Второй уже шёл к ней — меч наполовину вытащен, глаза в бешенстве.

Она прыгнула — не красиво, не по-военному. Нож вонзился в мягкую ткань подмышкой, его рука ослабла. Он громко выдохнул, выронил меч, а она ударила ещё. В живот. В грудь. В шею. Не считая и не думая.

Он упал на спину, захлёбываясь. Алтанцэцэг же села сверху, сжимая его окровавленную шею руками. Сжимала так сильно, что вскоре услышала хруст трахеи. Лезвие всё ещё было в руке. Ладонь онемела. И только потом она отпустила его.

Дышать было ещё тяжелее. Она попыталась сплюнуть всю чужую кровь на пол, но попала себе на грудь. Всё лицо было жидкости - чужой, горячей, вязкой. Она вытерла подбородок тыльной стороной ладони — и только размазала её сильнее.

Тела уже остывали, когда она, шатаясь, вылезла в коридор. У стены — куча хлама: одежды, оружие, рваных сапог. Рядом — её. Дерево, отполированное руками. Лук. Метки. Тетива, слабо натянутая, но целая.

Она не смогла уйти сразу.

Ноги подвели её к двери камеры сами, без приказа, без мысли. Она уже держала в руке факел — грубый, обугленный у основания. Пламя колыхалось, как живое, дрожа от её дыхания. Запах дыма щекотал ноздри. Дыхание всё ещё было рваным, с хрипами — кровь всё ещё мешала внутри носа, и каждый вдох отдавался болью в голове. Но она шла. Молчала. Только шла.

Пять мёртвых тел.

Отгонбаяр лежал так же, как и тогда. Ноги чуть согнуты. Руки — по бокам, ладонями вверх. Лицо бледное. Глаза закрыты. Словно заснул. Словно скоро проснётся.

Она присела рядом. Опустилась медленно, как будто боялась, что пол провалится под ней. Ткнулась лбом в его плечо.

— Если бы я могла... — прошептала. Губы едва шевелились. — Если бы я могла тебя унести... если бы могла похоронить...

Она не закончила. Просто дотронулась до его руки. Всё ещё холодной. Потом — до груди. Где когда-то билось сердце.

— Прости... — сказала она. — Прости, что даже это у тебя украли... Прости меня, Отгонбаяр. Присмотри за Батжаргалом... Он, наверное, самая непоседливая звезда.

Она медленно поднялась. Подошла к центру комнаты. Осмотрелась.

Здесь — куски ткани. Там — остатки тюфяков. В коридорах - пара сломанных бочек с вином, расплескавшихся по полу. Стены — деревянные, сухие, обшарпанные. Пыль. Плесень. Запах гари. Всё — пропитанное смертью.

Она смотрела, как пламя колышется на кончике факела. И потом бросила его на пол.

Факел ударился о доски с глухим звуком. Пламя взвилось почти сразу — масло, вино, ткань. Огонь зашипел, вспыхнул, заплясал. Понеслось по полу, к стенам, вверх — жадно, яростно, как будто само пламя хотело сожрать всё, что здесь было.

Деревянная обшивка взялась пламенем, как сухая трава. Язык огня лизнул тело Отгонбаяра. Она отпрянула. Сделала шаг назад. Второй. И начала убегать, чувствуя нарастающий жар. Огонь... Она так старалась преодолеть этот страх... Отгонбаяр столько пытался помочь ей. И всё равно она боялась.

— Прости, — сказала она снова. — Прости, что не смогла тебя похоронить...

Огонь выл, трещал, ел.

— Прости, что сожгла тебя. Что оставила тебя вот так.

Она бежала. Не оборачиваясь. Потому что если бы обернулась — упала бы. И больше не встала.

Ноги — голые, израненные, распоротые корнями и острыми камнями. Каждый шаг — словно кнут по пятке. Каждый вдох — как пламя, прошедшее сквозь ноздри. Но она не останавливалась.

Кровь была на ней всюду. На руках — слежавшаяся, запекшаяся под ногтями. На лице , как чужая маска. На шее — как ошейник. Она не знала, где заканчивается её кровь и начинается их.

Она падала. Дважды. Нет, трижды. Один раз — коленом в корень, второй — грудью в землю. В третий — стёрла ладони до крови, пытаясь подняться. Но вставала. Кажется, она бы продолжала идти, даже если бы потеряла обе ноги. Потому что там, позади, оставался огонь. И тело. И всё, что не спасти.

Трещал лес. Где-то ломались сучья , может, от ветра. Может, от погони. Может, от памяти. Она не оборачивалась.

И только когда всё стало тихо, когда шум лагеря, треск огня и крики затихли и растворились в ночной сырости, когда боль стала ритмом, она позволила себе остановиться.

Озеро, к которому она прибежала, было маленьким и мелким. Затаившимся. Как и она. Вода с гладкой поверхностью, в которой отражались только звёзды и её перекошенное лицо. Тело дрожало. Её шатало от истощения. Дыхание хрипело.

Она опустилась на колени у берега. Осторожно. Каждое движение — сквозь боль. Земля была холодной, пропитанной влагой. Колени в грязи, ладони дрожат. Зачерпнула воду — осторожно, не глядя — и плеснула себе в лицо.

Вода ударила холодом. Но не освежающим. Резким. Почти жестоким. Сбила дыхание. Вымывала кровь, пот, копоть.

Снова пригоршня, потом еще одна и еще... На шею. На лоб. На глаза.

Она начала умываться. Сначала лицо. Потом — плечи. Потом руки. Медленно. Вода становилась розовой, потом — багровой.

Алтанцэцэг тёрла кожу до покраснения, до ссадин, до жжения. Как будто могла стереть саму память. Как будто могла вымыть то, что было в той камере.

Но тело помнило. Помнило всё.

И вдруг, резко, волной — накатила тошнота. Она не успела даже повернуться — вырвало прямо в воду, в мокрую траву у берега. Желчь, кровь, воздух. Её всю сотрясло. Руки впились в землю, спина выгнулась, как у зверя, которого ломает изнутри. Рвота вырывалась из неё рывками, без остатка — вместе с воспоминаниями, с криками, с запахами. Вкус чужой крови на языке стал чем-то невыносимым. Грязный, металлический, живой. Он был в ней. Он был на ней. Она рвала не еду — свою душу. Свою вину. Свой ужас.

Её пальцы нащупали переносицу. Нос — отёкший, вздувшийся, кривящийся влево. Пульсировал. Каждое прикосновение отдавалось звоном в черепе. Она выдохнула. Посмотрела на отражение. На такое не своё лицо.

Движение было резким. Левый большой палец — на правый бок носа. Правый — чуть выше. И — толчок.

Хруст.

Она закричала. Не в голос — в себя. Сквозь зубы. Крик прошёл сквозь всё тело, как удар молнии. Боль была острой, тошнотворной. Но нос встал на место. Почти. Она судорожно вдохнула. Выдохнула. Почти потеряла сознание — но не упала.

— Как же больно...

Потом снова умылась. Осторожно. Осталась сидеть, обняв себя. Колени — к груди. Голова — на плечах. Лицо — в руках.

И только теперь — тишина.

Не облегчение. Не утешение.

Просто... тишина.

Скоро она встанет. Найдёт что-то тёплое. Сделает стрелу. Пойдёт. Вглубь. Но сейчас — только вода. Только она.