Танец шёлка и стрелы

Алтанцэцэг сидела на полу, поджав под себя ноги. Холодный камень не волновал её. Сейчас было важнее другое — она поддерживала голову Отгонбаяра, укрывая его собой от сырости, как могла. Его дыхание было неглубоким, почти неслышным, а кожа под пальцами — горячая, слишком горячая. Лоб блестел от лихорадки, губы пересохли. Она протирала их уголок куском ткани, смачивая редкими каплями воды, что им оставили. Солнце всходило уже четыре раза... или пять, с тех пор как их взяли в плен.

Он спал. Или находился где-то между. Иногда стонал, иногда едва двигал губами, но слов не было. Алтанцэцэг гладила его по волосам, шептала что-то — не молитвы, не просьбы, просто слова, чтобы он не уходил в тишину. Она верила: если он слышит её, значит, он ещё здесь.

Он открыл глаза не сразу. Сначала пошевелил пальцами. Потом едва заметно напряг подбородок, словно собирался что-то сказать, но передумал. Алтанцэцэг наклонилась ближе, и только тогда он заговорил.

— Если б можно было остаться в одном моменте... — прошептал он. Голос хрипел, как осыпавшийся песок. — Я бы выбрал тот день у реки.

Алтанцэцэг вздрогнула. Слишком ясный, такой живой был этот голос. Он будто говорил не отсюда. Не из этой тюрьмы. Не из этой ночи.

— Когда Батжаргал нырял в воду... — продолжал он, закрыв глаза. — А ты назвала меня глупым. А я... согласился.

Он улыбнулся. Так тихо, что это было больше воспоминанием, чем движением.

Алтанцэцэг сжала его руку.

— Ты тогда действительно был глупым, — прошептала она. — Сейчас тоже... Подставлялся из-за меня.

Он не ответил.

Она придвинулась ближе, прижалась лбом к его виску.

— Мы ещё вернёмся туда. Обязательно. Когда всё это закончится. Мы возьмём Сулд и поедем к воде. Снова. Только мы.

Он чуть сильнее сжал её пальцы. Потом снова закрыл глаза. Казалось, он почти засыпает, но вдруг заговорил снова, тихо, будто боялся, что слова рассыплются:

— Когда я поправлюсь... я приготовлю тебе что-то. Не смей смеяться. Помнишь ту ночь Песни Предков? Ты пела — и ветер дышал вместе с тобой. А я держал моринхур... и руки тряслись. Я так волновался, что даже не знал, где какая струна. Батжаргал тогда бегал, вокруг костра. А ты... ты вся сияла.

Он сделал паузу, дыхание сбилось, как будто даже воспоминание отнимало у него силы.

— Я тогда хотел после песни... подойти. Похвалить больше. Но почему-то не сделал этого. Странно.

Алтанцэцэг вскинула на него глаза — блестящие, но пока сдержанные. Она помнила тот вечер. Помнила, как сердце стучало, когда она шагнула в круг. Помнила, как он смотрел — будто боялся дышать. И как в его взгляде тогда было столько веры, что она чувствовала: справится.

— Я слышала моринхур, — сказала она. — Он звучал правильно. И... Мне тогда было очень приятно что ты согласился выступить со мной.

— Я хотел тебя угостить тогда, после обряда. Сварить ту кашу с сухофруктами, что ты любила, когда была маленькой. А потом... — он на миг замолчал, — потом ты убежала к Батжаргалу, и я не успел. Вот и думаю: если выживу, если выберемся... я найду хоть пригоршню кураги, хоть горсть риса. И сварю.

Алтанцэцэг положила лоб к его щеке. Она чувствовала, как под её кожей греется чужая боль. Всё её естество сжималось от страха, от нежности, от того, что слишком многое может быть сказано в этой тишине. Она не знала, как его спасти. Но знала — он должен дожить до этого риса. До кураги. До смеха, до ветра. До чего угодно, только бы не умирать в этой яме.

Она закрыла глаза, и в памяти снова заиграла та мелодия. Не песня, а ощущение. Пламя, травы, смех. Тот миг — их детство, звёзды, которые, может быть, теперь уже смотрят вниз, храня.

— Сваришь, — прошептала она. — Только... не делай её слишком сладкой.

Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

— Тебе нужно поспать. Я что-нибудь придумаю на утро — прошептала Алтанцэцэг.

Солнце только начинало всходить когда дверь их камеры распахнулась. Солдаты вошли тихо и неспешно.

Алтанцэцэг спала, прижавшись к телу Отгонбаяра. Она даже не помнила, как это случилось. Только, что считала: вдох, выдох, снова вдох. Его дыхание. Пока он дышал — мир не разваливался. Пока грудная клетка под её рукой хоть немного поднималась — она ещё была не одна. Но когда дверь открылась — дыхание кончилось. Не в нём. В ней.

— Поднимите её, — голос, ровный и холодный. Ещё несколько человек вошло в небольшую камеру. Один удар — и грудь словно разорвалась изнутри. Алтанцэцэг задышала резче, в горло ударил жар. Руки, крепкие и резкие — подняли, поставили.

Кто-то держал её за плечи. Кто-то вцепился в челюсть, не давая отвернуться. Её рвало наружу из того сна, где Наидвар смеялась, где Батжаргал звал, где лук был в руке. А теперь её резко вернули в реальность холодных стен и гнили.

Перед ней поставили Отгонбаяра. Он сидел на коленях, как будто просто присел от усталости. Но это была не усталость. Это была агония. Его руки дрожали. Кожа — бледная, как у покойника. Один глаз заплыл, второй — смотрел в никуда.

— Смотри, — кто-то прошипел ей в ухо, горячо, глухо. — Он жив. Пока. Если скажешь то что нам нужно — мы его не убьём.

Алтанцэцэг дрожала. Она хотела закричать. Рванулась. Попробовала оттолкнуть руки, закрыть глаза, отвернуться — ничего. Они держали крепко. Её заставляли смотреть. Она знала что сейчас будет. Время тянулось безумно медленно, будто она просматривала кошмар снова и снова.

И они начали.

Не с удара. Не с крика. С пальца. Один из солдат встал позади Отгонбаяра, опёрся коленом, и другой — медленно, с холодной точностью, выкручивал палец. Как будто проверял прочность. Как будто это была не рука человека, а часть поломанного механизма. Металл можно отогнуть. А что будет с плотью? Щелчок. Кость сдалась. Отгонбаяр стиснул зубы. Подбородок затрясся. Но не издал ни звука. Из уголка рта — кровь. Маленькая, алая капля. Его глаза прищурились — он смотрел в пол. Его дыхание стало рваным, как будто горло было из стекла.

Внутри у Алтанцэцэг всё сжалось, но глаза не моргали — они расширялись, заполнялись страхом, распухали, как будто тоже хотели вырваться наружу. Алтанцэцэг закричала. Это не был крик — вой. Как у животного, которому вспороли брюхо. Она вырывалась, молотила ногами по полу, цеплялась за воздух. Голос сорвался. Порвался. Сломался. Она пыталась встать, но чьи-то руки уже тянули её назад. Две, три — слишком много. Кто-то бил. По щеке. Сначала глухо, потом — больно. Голова мотнулась вбок. Хруст. В носу — вспышка. Пошла кровь. Она залила губы, подбородок. Застыла на языке металлическим привкусом.

— Пожалуйста... Пожалуйста, не надо... — Слёзы сливались с кровью. Она не чувствовала лица. Руки онемели. Но сердце... сердце неслось вперёд. Она почти слышала, как оно ломает рёбра изнутри. Как хочет вырваться — вместо неё.

Они не слушали.

Ни её крики. Ни его молчание. Ни голос совести — если он у них вообще был.

Следом был нож. Не широкий, не грубый — тонкий, как шип. Один из солдат поднял изодранную рубашку Отгонбаяра и провёл лезвием по боку — неспеша. Словно вырезал имя на коже. Полоса — от рёбер к тазу — открыла тонкую, живую плоть. Кровь пошла сразу, ровно, и по ней — лезвие пошло снова. Не глубоко. Но ровно. Снова и снова. Как будто ремесленник тренировался, пока человек под его руками превращался в полотно боли.

Отгонбаяр закрыл глаза и закричал. Порезы не были глубокими, но было больно. Больно и стыдно. Он не хотел, чтобы Алтанцэцэг смотрела. Даже тогда — защищал её.

— Где лагерь? Где тропы? — голос казался очень громким.

Отгонбаяр не ответил. Его тело дрожало, пальцы выгнулись, руки подогнулись под него. Он пытался удержаться, собрать остатки дыхания, пока внутри уже сжималось всё. Горло горело, желудок сводило в судороге. Где-то внутри уже началась рвущаяся, тягучая, клокочущая боль.

А потом удар. Под рёбра. Сапогом. Жёстко, резко. Один раз. Второй. Кровь хлынула — изо рта, из носа, по подбородку. Он сгорбился, захрипел, и с его губ сорвался звук — не стон и не крик, а булькающее, идущее изнутри хлюпанье. Он задыхался. Пытался вдохнуть, а лёгкие не слушались. Рот открыт, но воздуха не было. Только алые пузыри на губах.

Алтанцэцэг снова кричала. Дико, по рвущему. Она бросилась вперёд, вцепилась зубами с яростью умирающего зверя в руку того, кто её держал. Кто-то ударил её в висок, другой — кулаком по щеке. Она упала на бок, кровь хлынула из носа ещё сильнее, попадала в рот, капала вниз на одежду. И в тот момент — ещё один удар. Меткий, короткий. Кто-то задел её веко лезвием — может, случайно, может, специально. Порез был неглубокий, узкий. Кровь пошла сразу, заливая глаз, в уголке которого застыли слёзы, расплылась по щеке. Глаз она могла открыть, всё щипало, и всё вокруг окрасилось в багряный.

В тот момент этот же нож уже чётко поднесли к глазу Отгонбаяра.

— Теперь даю последний шанс тебе. Скажи. И я не убью его.

Она замерла.

Отгонбаяр поднял глаза. Один, единственный раз. И смотрел. Просто смотрел на лицо Алтанцэцэг.

Отгонбаяр всегда говорил ей чтоб она не рассказывала о партизанах ничего, как бы сильно его не пытали, как бы не пытались воздействовать на неё через него.

Но Алтанцэцэг не могла так больше. Её сердце не могло больше этого вынести. И она сломалась. От невозможности защитить. От того, что именно в этот миг всё внутри оборвалось.

— Я скажу... — прошептала она. Едва. Её губы были в крови. Язык с трудом двигался. — Я... скажу...

— Громче, — потребовал кто-то.

— Я СКАЖУ! — выкрикнула она, захлёбываясь. — Только не трогайте его больше... прошу... пожалуйста...

Отгонбаяра подняли. Трое мужчин унесли его.

Слёзы. Пот. Кровь. Всё смешалось. Порезанное лицо Алтанцэцэг пылало. Один глаз залит багрянцем. Второй — смотрел. Видел, как его уносили.

— Перевяжите мальчишке брюхо. — потребовал тот же человек что нанёс Отгонбаяру большинство ран.

Она осталась одна. Дверь за солдатами закрылась с глухим щелчком — будто заперли весь воздух. Тяжело дышать... Вдруг стало слишком тихо. Слишком тяжело.

Грудь болела от крика, от ударов, от того, что сердце теперь будто жило отдельно от тела, слишком близко к поверхности.

Потом — слёзы. Они не текли — срывались, обрушивались, катились по лицу вместе с кровью, смешиваясь с пылью, затекая в уголки рта. Она не могла говорить, но говорила. Сквозь судороги, сквозь хрипы, сквозь сдавленные звуки, похожие на то ли молитву, то ли проклятие. Всё, что они просили, она отдала. Каждое слово — как удар по собственной душе. Каждое движение губ — как предательство.

Она говорила... и одновременно задыхалась. Пыталась вытереть кровь с глаза, но рука дрожала так сильно, что только размазывала. С каждым словом чувствовала, как от неё отрывают куски. Не души — живого, дышащего тела.

Когда всё было сказано, она просто упала на колени. Тело больше не могло держать её. Не хотело. Голова склонилась вниз, подбородок дрожал. Веки налились тяжестью, но она не могла сомкнуть глаза — потому что в темноте всё равно виделась кровь. Теперь она предательница...

Солдаты вернулись не сразу. Один из них поднял её за плечи — не грубо, но и не с заботой. Она не сопротивлялась. Просто висела в его руках. Не смотрела на него. Не говорила. Не слышала.

Её отнесли обратно. Та же камера. Те же стены. Тот же гнилой воздух. Только теперь там снова был Отгонбаяр. Лежал. Дышал. Едва. Его грудь поднималась — тяжело, хрипло.

Его перевязали кое-как. Алтанцэцэг — нет. Её швырнули на каменный пол рядом. Кровь с века всё ещё текла. Спина болела от падения. Руки — онемевшие.

Она подползла к нему, на коленях, как будто молитва могла стать движением. Её пальцы дрожали, трескавшиеся губы шевелились, но не говорили — шептали. Она коснулась его руки. Её сердце чуть не остановилось — он был тёплым. Пульс был, он дышал.

— Ты жив... ты жив... я с тобой, слышишь? Всё хорошо... всё хорошо... С нами всё будет хорошо... Прости меня, Отгонбаяр. Прости меня, прости меня, прости меня... С тобой всё будет хорошо...

Но не было хорошо. Не было ни одного «хорошо» в их реальности. Она знала это. Но не могла не говорить. Её шёпот был не для него — для себя. Чтобы не сойти с ума.

Она прижалась к нему, щекой к его груди. Сердце билось. Неритмично, но билось. И этого хватило, чтобы она, вымотанная, опустошённая, провалилась в сон. Не отдых — истощение.

И во сне он был рядом. Тот, прежний. Спокойный. Тепло его голоса обволакивало, как шерстяной плащ.

— Я рядом. Я тут. Всё нормально, — говорил он. Голос — мягкий. Чистый. Братский.

Она улыбнулась во сне, сжав его руку. Он снова учил её стрелять заново, после её ожогов. А потом она видела как они гнали на лошадях на перегонки. До больших озёр на территориях Тэнгрин. Как его вьющиеся и непослушные волосы развивал ветер, как они лезли ему в глаза на большой скорости. А она всё время дразнила его.

Но Алтанцэцэг проснулась — резко. Как будто кто-то вытащил воздух из её лёгких. Она закашлялась. Подалась вперёд. В груди сдавило. Она повернулась к нему. Коснулась его руки. Ладонь... была холодной.

— Нет... — прошептала она, вначале даже не испугавшись. Просто недоумение. — Отгонбаяр? Эй... — Она уже знала. Где-то внутри. Но голос шёл, сам по себе. — Проснись... слышишь?.. Я... я только на миг задремала... ты же... ты должен...

Он не ответил. Не пошевелился. Она провела ладонью по его щеке, по лбу. Тот стал ледяным. Он не моргнул. Его грудь не поднималась.

— Нет... нет... пожалуйста... — она задыхалась, губы дрожали. — Ты же просто спишь... Ты просто устал? Я спою, чтоб нам дали воды... Ты не пил... ты должен был выпить, пожалуйста... — голос её треснул. Срывался. Превращался в хрип.

— Пожалуйста... — выдох был с хрипом, почти сдавленный, как у утопающего. — Пожалуйста, хватит. Просыпайся... мне страшно одной...

Пальцы искали пульс. Пальцы рвались к его груди, к шее. Ничего. Никакого ритма. Только тишина. Кожа под пальцами была неживой, но она продолжала надавливать, как будто можно было надавить — и вернуть. Убедить. Протолкнуть жизнь обратно силой.

Она потянула его к себе, прижала к груди. Качала, бессильно, шепча всё, что не успела сказать.

— Ты же обещал мне... ты обещал... что мы выживем... что вместе... Ты же обещал что сваришь мне ту кашу, помнишь?

Она била кулаком по полу. Один раз. Второй. Потом по себе. По плечам. По груди. Как будто могла пробить стену между ними и смертью. Её ногти треснули. Кровь просочилась сквозь трещины. Она кусала губы, царапала лицо, кривилась, как будто пыталась вырвать боль наружу.

Она гладила его волосы. Шептала что-то, уже не понимая, что. Руки дрожали. Внутри всё сжималось. И всё же — никакой реакции. Никакого движения. Лишь ветер за каменными стенами, и холод от его кожи, как от снега, который не растает.

— Только проснись, ну не молчи, пожалуйста... Отгонбаяр, ну открой глаза, я прошу тебя...

Но Отгонбаяр не открыл глаз. Он уже ушёл.

И в этот момент они оба умерли.

Но только один из них перестал дышать.