Танец шёлка и стрелы

Утро началось без звуков. Только капли всё так же мерно падали где-то в тени. Кап... кап... и снова кап. Отгонбаяр не приходил в сознание — его дыхание всё ещё было, редкое, хриплое, с каждым вдохом казалось, что его тело борется не за жизнь, а с ней. Алтанцэцэг сидела рядом, укутавшись в тряпичное одеяло, грязное и влажное. Её пальцы почти не двигались — кожа была словно не её. Всё тело будто обмякло, как старая ткань, потерявшая форму. В голове — гул, в ушах — звон. Запах сырости и гнили, казалось, въелся ей в кожу. От него нельзя было спрятаться и он проникал в самые глубины мозга.

Она гладила щёку Отгонбаяра, почти не касаясь, как будто боялась, что даже её прикосновение причинит ему боль. Её семья... Он подставился вместо неё. Он знал, что сделает это, когда заговорил тогда в темноте. Он знал, и всё равно перевёл всё внимание на себя. И теперь лежал, со сломанным костями и разбитым лицом, а она... она даже не могла его защитить. Не смогла. Не успела.

Отгонбаяр лежал на боку, отвернувшись от Алтанцэцэг. Он не двигался, но слышал, чувствовал её прикосновение.

Он не мог подняться. Он не жалел. Ни секунды. Он бы снова стал между ней и болью. Между ней и этим адом. Он бы встал. Он бы умер. Лишь бы она осталась.

Когда открылась дверь, и вошли двое, Алтанцэцэг не сразу поняла, что несут. Мешок. Большой, грязный, в копоти. Один из них с ухмылкой бросил его прямо перед ней. Второй — молчал, только отступил назад. Он знал, что будет дальше.

— Подарок, — сказал первый.

Он потянул за край ткани.

Алтанцэцэг не шевелилась.

Ткань расползлась, как змея. Изнутри показалось... тело.

Маленькое.

Обугленное.

Пальцы — как крючки, сведённые в предсмертной судороге. Череп — треснул, будто вспорот огнём. Губ вовсе не было, рот был открыт. Почти полностью тело было чёрным, обгоревшим. Но на одном куске лица всё ещё оставалась тень черт. Что-то родное. Что-то, что она знала слишком хорошо.

— Мальчишка на лошади. Может ты его не помнишь, но мы его нашли.

Сначала не было ничего.
Ни звука. Ни вздоха.
Только её глаза — широко раскрытые, как у зверя перед ловушкой. Она не шевелилась. Даже ресницы не дрогнули.

Мешок лежал перед ней, будто сгусток тьмы, свёрнутый в тряпку. Запах пошёл сразу. Сначала просто гарь. Потом — обугленная кожа, дым от костей.

Алтанцэцэг не дышала. Долго. Потом — вдох. Рваный. Словно кто-то сжал ей лёгкие изнутри и разрешил набрать воздух только каплю. Её губы дрогнули. Веки моргнули. И только тонкий, сломанный, едва живой шёпот сорвался с языка:

— Это не он... Это не он... это не он...

Она знала, что это он.
Знала с первого взгляда, с первой волны этого запаха.
Тот же, что был во время смерти Наидвар. Когда пепел оседал на щеки, а в небе не было ни птиц, ни солнца.
Так пах теперь и он. Так пахла смерть её семьи.

Пальцы дрожали. Она тянулась — медленно, как под водой. Руки не слушались. Они были чужими. Слабыми.

Она коснулась ткани, и мешок поддался, тёплый, влажный, липкий, как будто сросся с тем, что было внутри. Под пальцами — кость. Тонкая. Обугленная. Грудная клетка, сжатая и перекошенная.

Её рука отпрянула, как от раскалённого металла. Потом снова потянулась. Потом снова назад. И в этот момент всё в ней оборвалось. В горле застрял крик, как будто кто-то держал его изнутри — и потом он вырвался, не звуком, а ножом.

— НЕТ! — вырвалось у неё, и голос уже не был её. — НЕ ОН! НЕ МОЙ БРАТ! НЕ МОЙ БРАТ! — Кричала она, захлёбываясь, срывая голос в хрип, роняя голову вперёд и назад, будто тело пыталось вытряхнуть душу. Она бросилась к телу, обнимала его, трясла, бормотала, как в бреду: «Ты не он... он жив... прости меня... я должна была...» Её плечи содрогались от рыданий, живот сжимался от спазмов, в голове раздавался только один звук — огонь, огонь, огонь.

Она отползала, как зверь, раненая, сгорбленная. Билась спиной о стену, но не чувствовала боли. Ударялась — снова, и снова, и снова. Она уже не говорила — рычала. Кричала так, будто рвала воздух. Слёзы текли, как потоки. Она била себя — по груди, по лицу, по вискам, снова и снова, как будто могла выцарапать из себя воспоминания. Как будто могла вырезать эту реальность.

Батжаргал... малыш... её Батжаргал. Её брат, её ребёнок, её ответственность. Её последняя надежда. Он держал её за руку по ночам. Он плакал у неё на плече, когда снились кошмары. Он знал, что она его защитит. Он верил в это.

И теперь он лежал здесь. Сожжённый. Как Наидвар и её ребёнок. Как все, кого она должна была спасти.

Её тело изогнулось в судороге. Она упала, лицом в пол, глотая грязь. Руки выгнулись, ногти ломались, пальцы царапали камень, будто хотели расколоть его.

Слёзы — кровь — грязь — крик.

Она забыла, как дышать. Воздуха не было. Горло сжалось. В голове вспыхнуло пламя. И ожоги — старые — они вернулись. Боль прошла по рукам, как ток. Ладони горели. Пальцы тряслись. Мозг вспоминал боль — даже если её не было. Сама кожа вспоминала.

— Не забирайте его... не забирайте его у меня... — хрипела она.

Алтанцэцэг так надеялась что у Батжаргала получится выжить, если он ускачет на Сулд далеко-далеко. Она молилась чтоб беда настигла только её. Но перед ней лежали обугленные детские кости и она не могла ничего сделать. Она – последний выживший член семьи Баттул...

***

Солнце стояло высоко, но света в камере не было. Воздух стал густым, как пыль, которой никто не касался столетиями.

Даже дыхание казалось слишком дорогим, как будто за каждый вдох нужно платить кровью. Алтанцэцэг сидела у стены, прижавшись к холодному камню не потому что так было легче — потому что клеймо на лопатке продолжало жечь, словно огонь в неё вдавили, и теперь он жил в ней, тлел, дышал вместе с ней. Каждый вдох отзывался болью. Каждое движение — пульсирующим жаром. Но хуже боли была тишина.

Она не смотрела, но чувствовала — Отгонбаяр рядом. Его дыхание, слабое, поверхностное, с каждым разом становилось тише. Потом — кашель. Глухой. Высохший, как будто лёгкие уже не знали, как быть живыми. Алтанцэцэг знала этот кашель. За ним всегда шёл привкус крови. Железа. Алтанцэцэг не пошевелилась. Но внутри всё сжалось. Если так пойдёт дальше — он не доживёт до ночи. А воды не было уже два дня.

И тогда она сделала то, что не делала никогда. Она позвала. Глухо, сипло, но вслух. — —— Воды... Пожалуйста... хоть немного... — Не крик, не мольба. Просто слова, упавшие в пыль, как сломанная стрела. Она не знала, услышали ли. Но через какое-то время — шаги. Скрип двери.

Стражник вошёл, как всегда, с той же ленивой, вкрадчивой ухмылкой. Будто всё это — лишь представление. Тот самый, что вчера избил Отгонбаяра... В руках у него был кувшин. Глиняный, запечатанный. Она сразу поняла — он тяжёлый, но не полный. Скорее — для вида. Он поставил его перед собой и уселся на табурет, с видом важного судьи. — — Песню, — сказал он. — Степную. Говорят у дикарей есть красивые песни.

Алтанцэцэг молчала. Она не понимала. Солдат ждал недолго. Потом встал. Палка в руке. Удар, прям между маленькой щелью между спиной девушки и стеной — по лопатке, точно в ожог. Боль рванулась в спину, вспыхнула в шее. Она застонала, но не закричала. Второй удар — пониже, в рёбра. Её тело согнулось, дыхание сбилось.

Он наклонился ближе:

— Не хочешь петь? Значит, хотите сдохнуть в тишине. Без воды. — Он ушёл, оставив после себя только боль и ощущение, что мир стал ещё меньше.

Она лежала на полу, лоб в пыли. Тело горело, всё жгло — даже слёзы, даже мысли. И снова — кашель. Хриплый, рвущий, как будто у него в груди что-то лопается. Алтанцэцэг приподняла голову, медленно, будто сквозь воду. Повернулась. Отгонбаяр лежал почти без движения. Щёка к камню, глаза приоткрыты. Он хотел что-то сказать, но не смог. Только губы дрогнули. Она знала. Знала, что ему больно. Знала насколько...

— Вернитесь, пожалуйста... — прохрипела она, повернув голову на коридор.

— Ты что-то хотела? — усмехнулся мужчина, снова появляясь на пороге камеры.

Алтанцэцэг поднялась на колени. Дышала тяжело. Глаза дрожали, губы пересохли, но голос был.

— Я... спою.

Он на миг замер, будто удивлённый, потом кивнул. Поднял кувшин и слегка покачал его. Изнутри доносился глухой плеск. Было немного. Воды — совсем не много. Может, на пару глотков. Может, на один. Этого хватит. Этого — всё равно больше, чем ничего. Кувшин казался святыней. Молчаливым спасением.

Алтанцэцэг закрыла глаза. Песню она выбрала не разумом. А телом. Памятью.Та, которую пела ей мать, когда та была совсем маленькой. Про травы, про ветер, про дом, где никто не умирал.

Голос сорвался на первом же куплете. Её рот дрожал, губы треснули. Слова были хриплыми. Как будто она не пела, а рвала себе горло. Она пела. И плакала. Слова выходили будто сквозь рану. Песня была не музыкой, а шрамом. С каждым куплетом она теряла часть себя — не из страха, а из любви. К нему. К тому, кто рядом. Она отдаёт себя. Отдаёт последнюю часть души, чтобы только он — Отгонбаяр — мог глотнуть воды.

Слёзы падали на грудь. Смешивались с потом и кровью. С болью. С тишиной.

Но в глубине души — буря. Унижение прорастало в ней, как колючка. Как так вышло, что её голос — её гордость, её наследие, её маленькое сокровище, которое мать хранила в песнях — стал ценой за глоток воды? Как так вышло, что она поёт для тех, кто убил её брата? Кто выжигал огнём её спину? Кто смотрит, ухмыляясь, как ломается её тело и голос?

Он попытался подняться, услышав её голос. Потянулся, но тут же рухнул обратно, ударившись щекой о камень. Только стон.

Солдат, молча, поставил воду между ними и вскоре вышел. Выступление его не впечатлило, но он оставил воду в знак «милосердия».

Кувшин был почти пуст. Но хотя бы что-то.... Она прижала его к губам Отгонбаяра. Он отпил — один, короткий глоток. Потом отвернулся.

— Хватит... Ты... тоже... — прошептал он. Алтанцэцэг не ответила. Только прижала сосуд к его рту ещё раз.

Через несколько часов вода закончилась.

Алтанцэцэг сидела на земле и одной рукой осторожно гладила Отгонбаяра по волосам. Он лежал у неё на коленях, истощённый, с потемневшими от крови губами, полузакрытыми глазами, но он был в сознании.

Её пальцы двигались медленно, неуверенно. Слишком много в ней самой горело: плечо, раненное ещё в сражении, спина, где свежий ожег гудел и пульсировал, связки, всё ещё разбитые от пения, вырванного как крик.

— Ты держись... — прошептала она, — Я... Я рядом. Мы обязательно выберемся, всё будет хорошо...

Но сама не знала, кому говорит это — ему или себе.

Дверь скрипнула. В камеру шагнул другой солдат — тот, что был грубее, чем остальные. В руке он держал лопату. Металл звякнул о пол. Не как угроза — как приговор.

Он кивнул на улицу.

— На воздух. Пора. Будешь копать.

Алтанцэцэг не двигалась. Всё её тело будто приросло к земле, к этому мигу.

— Что... копать? — её голос был хриплым, как у старухи.

Солдат ответил:

— Две ямы. Одна — для него. Другая — для тебя.

Лопата упала рядом. Сталь резанула слух.

Её пальцы сжались в его волосах. Отгонбаяр чуть шевельнулся. Открыл глаза.

Алтанцэцэг молча провела рукой по его лбу, затем осторожно переложила его голову на тонкую тряпку и поднялась.

Она поднялась. Медленно, будто тело забыло, как это делается. Спина затрещала, мышцы в ногах дрожали. Но она встала. Потому что если не она — никто. Потому что если сейчас не начнёт копать — они сделают это без неё. И уже неважно, что ей всего четырнадцать. Неважно, что её уже давно не должно быть в этом мире, если бы Отгонбаяр не заботился о ней день и ночь. Она подняла лопату. Алтанцэцэг не хотела подвергать Отгонбаяра опасности своим неповиновением.

Земля под ногами была не мягкой — каменистой, упрямой, будто сама отказывалась расступаться. Алтанцэцэг вонзила лопату с рывком. Первый срез — и боль пронзила плечо. Второй — ожег на спине напомнил о себе, вспыхнув огнём. Ей показалось, что кровь снова течёт. Но она не остановилась.

Она копала первую яму — для него.

Каждый толчок — будто вырывал из неё крик. Руки дрожали, пот стекал в глаза, пыль оседала на губах. Куски глины, мелкие камни, сухие корни — всё сопротивлялось. А она продолжала.

Алтанцэцэг стиснула зубы. Пот капал с висков, попадал в глаза. Перед ней расплывались очертания ямы — первой, второй. Две тени на земле. Два будущих холма.

Потом — вторая. Для себя.

Это было тяжелее. Не физически — душой. Копать собственную могилу. Зная, что никто не придёт, не вытащит, не спасёт. Зная, что, возможно, это последнее, что она делает в жизни.

Алтанцэцэг села на колени. Земля липла к коже. Её вырвало — от усталости, от страха, от того, что в голове вертелась одна мысль: «Неужели всё...»

Она обхватила плечи руками, закачалась. Тело било мелкой дрожью. Губы шептали что-то бессмысленное — молитвы, просьбы, ругательства. Она не помнила. Только знала: плакать нельзя. Потому что если начнёт, не остановится.

Отгонбаяр лежал неподалёку. Он не говорил. Только смотрел. Глазами, полными чего-то, что резало сильнее любого ножа.

Алтанцэцэг поднялась снова. Не для себя. Ради него. Ради того, чтобы, если умрут — то не в одиночестве, не как животные на цепи, а рядом. Под одним небом. Вместе...

Но внутри, часть её всё же надеялась: "Нет. Это не будет наше место. Это не будет конец."

«Эти ямы нам не пригодятся», — повторяла она про себя, как молитву, как заклинание

Они убегут. Они всё равно вырвутся. Может, не завтра. Может, не через неделю. Но она не даст ему умереть. Он пережил слишком много, он не имеет права умереть вот так — голодным, жаждущим, в яме, вырытой собственной лучшей подругой.

Отгонбаяр обязательно найдёт себе жену, у него будут дети и она ещё когда-нибудь будет их нянчить. Они ещё вместе отвоюют равнины, вернут их дом, землю на которой они выросли. Племя Тэнгрин вновь возродится...

И всё равно... всё внутри ломалось.

С каждым толчком лопаты что-то в груди трескалось — тонко, незаметно, глубоко. Как лёд весной: сначала только лёгкий хруст, а потом трещины разойдутся, и уже не удержишь.

Но Алтанцэцэг держалась.

Стиснутые зубы. Кровь на ладонях. Вкус грязи на губах. Никаких ям. Ни для него. Ни для неё.

Она копала до тех пор, пока руки не онемели, пока солнце не зашло, пока не опустилась на землю и не осталась так, прижавшись щекой к краю второй ямы. С глазами пустыми, как эти две тени в земле. С дыханием, ставшим бесшумным.