Танец шёлка и стрелы

Темнота не пугала.

Пугало молчание.

Не тьма, а то, что из неё может выйти. Не ночь, а её дыхание — глухое, вязкое, безликое. Алтанцэцэг не знала, сколько времени прошло. Света не было. Только стены — сырые, гулкие, холодные, как черепа, без остатков плоти на них. Только тишина — удушливая, как вода в лёгких. В этой тишине каждый вдох звучал слишком громко, а сердце било как барабан перед казнью.

Запах — спертый, вязкий, тяжелый. Мокрая плесень, запекшаяся кровь, что-то сладковато-железное, как ржавчина. И этот звук. Кап... кап... кап... Что-то капало — нечасто, но с пугающей точностью, будто само время отмерялось не часами, а этим звуком. Кап... кап... будто чьё-то сердце медленно сочилось на камень.

Алтанцэцэг сидела, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как холод вползал в кости. Одежда впитала влагу и кровь, и теперь липла к телу, будто сама стала кожей. Она не могла перестать дрожать. Не от холода — от ужаса, от ожидания. Влажный камень под ней будто впитывал страх, прижимал, не давал дышать.

Где-то рядом — чужое дыхание. Тяжёлое, с хрипом. Отгонбаяр. Он был жив. Единственная нить, что удерживала её от падения в бездну.

Но страх... он был не снаружи. Он жил внутри. Сидел, свернувшись, как змея. И ждал. Ждал момента, чтобы ужалить снова.

Каждый звук за дверью — будто удар ножа в затылок. Шорох. Царапанье. Скрип шагов. Ожидание тянулось. Она знала, что они придут. Вопрос был не «если». Вопрос был — «когда».

Сначала — свет. Резкий. Белый. Режущий. Он прорезал тьму. Алтанцэцэг зажмурилась — свет ударил в глаза. Кто-то схватил её за руки — грубо, будто тряпичную куклу. Верёвки на запястьях врезались в кожу, вызывая жжение. Её подняли и потащили. Не вели — именно тащили. Ноги скользили по камню. Пол был холодный, как лёд, но тело не ощущало этого — всё внимание было внутри, в сердце, в груди, где бушевал страх.

Комната. Голые стены. Камень. Только один стол. Солдаты по углам — неподвижные, как статуи. И человек в чёрном, сидящий. Он не двигался. Только смотрел. Его глаза были как у мертвеца. Пустые, будто бы ничего и не выражали.

— Скажи, где тропы. Как вы двигаетесь. И получишь воду, — голос был не резким. Нет. Он был спокойным. Будто он уже знал, что она скажет. Или что она не скажет.

Алтанцэцэг подняла голову. Во рту было сухо. Губы потрескались. Дышать было больно. Она не ответила. Язык прилип к нёбу и страх заполнил горло.

Молчание.

И затем — движение. Резкое, без предупреждения. Её сбили с ног. Лицо — в камень. Губа разбилась, но она почти не почувствовала. Сердце в горле, хрип сорвался с губ. Она пыталась встать, но колено вдавило её обратно. Тяжесть, боль. Кто-то схватил её за волосы и сильно дёрнул.

— Смотри, — приказ.

Прут, железный и длинный. Уже раскалённый — он шипел от жара, будто был живым. Красный. Горящий. Он приближался, и с каждым мгновением её дыхание становилось всё рванее. Боль жила ещё до прикосновения. Страх стал материальным.

— Нет... — её голос был как хрип умирающей зверюшки. — Пожалуйста... я не...

Но никто не спрашивал. Железо опустилось.

Мгновение — и весь мир схлопнулся в одну точку.

Крик. Рот открылся сам, глотая воздух. Но воздух не помогал. Тело выгнулось, как струна, как в ловушке. Она видела пламя — не перед глазами. Внутри. Оно поднималось по спине, впивалось в кости. Её лопатка вспыхнула, как факел. Кожа вздулась, запахло жженым мясом. Она чувствовала, как ткань пригорает, прилипает. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки.

— Больно... Больно. Больно! Больно!!! БОЛЬНО! — Её голос. Он сорвался с горла в один, дикий, рвущий крик. Он был не похож на человеческий — он был похож на то, как кричит животное, когда умирает.

Огонь. Наидвар.

Тот шатёр. Пылающий. Её сестра. Пламя. Ноги, не способные бежать. Стена жара. Треск кожи. Вонь горелой плоти. И голос. Голос, зовущий её сквозь пламя.

«Алтанцэцэг... беги...»

Она не знала, плачет ли. Вся её кожа была влажной из-за пота, крови, слез. Её тело — беспомощный сгусток боли. Всё дрожало. Каждая клетка. Она не могла контролировать это. Не могла дышать. Сердце стучало, как перед смертью, будто вот вот разорвётся.

Солдаты молчали. Один лишь раз, кто-то тихо сказал:

— Очередная героиня... Посмотрим, сколько продержится.

Она не слышала. Только шум в ушах. Гул. Будто кровь вытекала в камень. Огонь продолжал жить в теле. Каждый вдох резал. Её изломанная фигура осталась на полу. Тело дёргалось в судорогах. А она всё ещё шептала:

— Мама... мама... мама...

Только стена слышала её.

И кап... кап... кап... всё капало.

Из раны. Или из потолка. Она уже не знала.

Её приволокли назад.

Алтанцэцэг была вся в крови и копоти. Губы разбиты, налитые багровым. Слипшиеся волосы свисали на лицо, словно мокрые верёвки. На коже шеи следы чьих-то ногтей. Она пыталась что-то сказать — но голос был уже не её. Только сиплый, едва различимый хрип, будто дыхание зверя, которого невозможно добить.

Отгонбаяр вскочил, не думая. Его глаза расширились от волнения — и в этот миг он получил удар. В живот, со всей силы. Вспышка боли — и он согнулся, воздух вырвался из лёгких. Солдаты бросили Алтанцэцэг на пол, как мешок с костями. Без слов. Без взгляда. Плевать на страдание.

Она лежала, не двигаясь. Но дыхание было — неровное, судорожное. Отгонбаяр видел, как подрагивали её пальцы. Как глаза были распахнуты — широко, бессмысленно. Она не смотрела. Просто — дышала. Словно отсчитывала время между судорогами боли.

— Твоя очередь, — прохрипел кто-то сзади, голос грубый, как ржавое железо по стеклу.

Он не ответил.

Ему связали руки, поволокли. Не били. Не кричали. Даже не смотрели — только держали крепко, как мясо, как дичь, которая перестанет дёргаться, когда с неё сдерут кожу.

Коридор казался бесконечным. Воняло потом, гнилью, гарью от плоти. И этот запах въедался в горло. Тошнотворный, хотелось вырвать.

Комната та же. Только в углу — угли. И раскалённый металл.

Человек в чёрном даже не посмотрел на него. Он сидел, как камень. Без эмоций.

— Где следующий лагерь? — спросил он.

Отгонбаяр молчал. Он не поднял голову. Только плотно сомкнул губы. Он видел, что ждёт его.

Рядом — хруст. Подошли сзади. Его подняли на ноги, прижали к столу. Грудью на камень. Руки — в стороны. Связали. Он резко двинулся — но бесполезно. Железная хватка держала крепко.

Жар. Такой, что воздух начал гудеть. Кожа на шее покрылась испариной.

— Где тропа? Где переход?

Молчание.

Сначала — нож.

Не сразу. Медленно. Остриё вошло в бок, чуть выше таза. Тело вывернулось от боли, как пружина. Он зарычал — не закричал, нет. Просто зубы стиснулись так, что челюсть хрустнула.

Кровь пошла по коже. Тепло, странно родное.

— А теперь, — сказал тот, кто держал прут, — мы согреем.

Отгонбаяр не понял сразу, о чём речь. До того момента, как жар не коснулся открытой плоти.

Не снаружи. Внутрь. Они не клеймили. Они жгли изнутри.

Отгонбаяр заорал. Невозможно было не кричать.

Всё тело заклинило. Пахло мясом. Его мясом. Мышцы сводило, кожа подрагивала, и казалось, что тазовая кость сейчас треснет.

Слова? Какие слова?

Он даже не слышал, что спрашивали. Только потом — словно из-под воды:

— Где лагерь?

Он не мог говорить. Не мог думать. Только...

— Нет, — прохрипел парень.

Прутом ударили снова. В ожог. Сил не было кричать. Только слёзы. Невольные. Проклятые.

Мучители продолжали.

Когда Отгонбаяр потерял сознание, в ноздрях ещё стоял запах горелого мяса. Когда очнулся — было темно. И боль осталась глубоко, горела. Их не перевязывали, просто оставили на земле.

Он услышал дыхание Алтанцэцэг рядом. Жива... Он хотел дотянуться. Но не мог.

Они лежали рядом. На сыром полу.

Прошло несколько часов с тех пор, как пытка закончилась.

Алтанцэцэг сидела у стены, укрытая грязным куском ткани, который когда-то, возможно, называли одеялом. Оно почти не грело. Камень за спиной был мокрым и холодным. Воздух не двигался — гнилой, тяжёлый, насыщенный пеплом, потом и засохшей кровью. Она слышала, как Отгонбаяр дышит. С трудом. Каждый его вдох будто разрывался изнутри. Он лежал в полубессознании, не отвечал на её шёпот. Но он был жив.

Её руки дрожали. Не от холода. От того, что внутри всё сжималось, словно сердце зажали пальцами и не отпускали.

Тогда и послышались шаги.

Медленные. Тяжёлые. Неточные, будто ноги не слушались.

Дверь отворилась. Тёплый свет факела ворвался в подземелье, выхватывая из темноты фигуру. Один из охранников. Тот, что смотрел на Алтанцэцэг слишком долго. Глаза его были мутны от вина, лицо — какое-то расплывчатое.

Алтанцэцэг напряглась. Сердце застучало, громче, чем шаги. Она прижалась к стене, как могла — камень царапал кожу, но это было не важно.

— Такая красивая... для дикарки, — хмыкнул он, шатаясь.

Он вошёл медленно, не торопясь. За ним закрылась дверь. Он подошёл слишком близко, и Алтанцэцэг попыталась вжаться в стену, но было некуда. Его рука потянулась — грязная, жирная, с кожей, испачканной вином.

— Убери руки... — прошептала она, но голос сорвался.

Он ухмыльнулся и резко схватил её. Его пальцы вонзились в плечо, другая рука сжалась на груди. Он наклонился ближе, его дыхание обжигало щёку и шею. Она дёрнулась, ударила его локтем, но он был сильнее.

Запах перегара, грязи, алкоголь — всё смешалось, душило. Алтанцэцэг почувствовала, как теряет контроль. Паника ударила в грудь. Казалось, сейчас она перестанет дышать. Грубое прикосновение, мерзкое. Его рука продолжала сжимать её грудь, до боли. Алтанцэцэг почувствовала выступающие на глазах слёзы. От бессилия, от стыда, от животного страха. Она не могла пошевелится. Каждый вдох давался с трудом.

Алтанцэцэг громко всхлинула когда рука с её плеча потянулась ниже.

И тогда — голос. Хриплый, надтреснутый, но громкий:

— Стой.

Она обернулась. Отгонбаяр. Он стоял, шатаясь, весь в крови, но с прямой спиной.

— Бей меня. Сломай. Только не её. Давай, покажи, какой ты сильный. На мне.

Стражник повернулся. Несколько секунд — молчание. А потом... удар. В живот. Отгонбаяр согнулся, но не упал. Второй — в лицо. Третий — в грудь.

Алтанцэцэг закричала, кинулась к нему, но тут же её схватили — кто-то появился из темноты, вжал её в стену. Её крик оборвался в глотке. Она билась, как могла, но не могла даже добраться до него. Видела, как Отгонбаяр вновь поднимается — и его снова валят. Снова. Снова. Снова.

— НЕТ! — успела прохрипеть девушка, прежде чем пальцы сомкнулись на её запястьях, стискивая до боли. Она билась, царапалась — всё напрасно. Сила её давно покинула. От усталости, от страха, от боли, от изнуряющего холода. Она не могла даже как следует закричать. Только выдохи, только хрипы. Только дрожь.

Её голова моталась из стороны в сторону. Она рвалась вперёд — к Отгонбаяру. Видела, как он стоит, шатаясь, сжимая кулаки, обхватив живот, в котором, казалось, всё было разорвано. Его шаг вперёд — и кулак встречает его лицо. Он отлетает в сторону, ударяется о стену, соскальзывает вниз.

Она снова дёрнулась. Алтанцэцэг видела как вылетел зуб у Отгонбаяра изо рта. Как кровь стекала по его подбородку.

— Пустите... пусти... пусти меня! — шипит сквозь зубы, срывая голос, но её вжимают крепче, как будто сливаясь с этой мрачной каменной кладкой. Её щёки горят от слёз и стыда. Она не может ничего. Ни слова. Ни действия.

Видит, как Отгонбаяр снова ползёт вперёд. Он встаёт на колени, приподнимает голову — лицо в ссадинах, в крови, один глаз почти заплыл. Но он смотрит. Он смотрит на неё.

А потом — ещё удар. И ещё. И ещё. Без пощады. Без слов. Молча. Как будто высекают камень.

Она кричит снова. Захлёбывается.

— Стой! Пожалуйста! Перестаньте!

Слова тонут. Хрип. Кровь. Дрожь.

Ноги у неё подкашиваются. Если бы не хватка охранника, она бы просто упала. Её трясёт. Всё внутри выворачивается — от ужаса, от вины, от воспоминаний.

Она тогда ничего не смогла сделать.

Как и сейчас.

Нет, пожалуйста... Не отбирайте у неё Отгонбаяра. Оставьте хотя бы его...

Снова беспомощна. Снова смотрит, как кого-то, кого она любит, ломают у неё на глазах. Снова только глаза, распахнутые от страха. Снова руки, слишком слабые, чтобы остановить.

Когда всё, наконец, закончилось — охранник вытер рот рукавом и, пошатываясь, вышел. Другой — молча за ним. Никто не говорил ни слова. Как будто ничего и не было. Как будто всё — пыль.

В камере снова повисла тишина. Алтанцэцэг вырвалась из оцепенения. Её колени сдались, и она упала — руки вперёд, ладонями по камню, подползая к Отгонбаяру, который лежал неподвижно на боку. Её губы дрожали, зубы стучали, но она не остановилась.

Её руки дрожали, когда она осторожно коснулась его лица. Даже в полутьме камеры она видела: оно было почти неузнаваемо.

Щека — распухшая, располосованная ссадинами. Одна бровь рассечена, из-под неё медленно стекала тонкая струйка крови. Губы — разбиты, одна сторона распухла так, что рот был перекошен. Его нос — странно выгнут, возможно, сломан. А на виске — пятно, расплывшееся, будто удар пришёлся со всей силы, и кровь начала собираться под кожей.

Глаз — только один был открыт. Второй полностью заплыл, ресницы слиплись от крови и слёз. Даже открытый глаз не видел — в нём не было фокуса, только неосознанное движение под веком. Он дышал, да. Слабо, порывисто.

— Прости... прости меня... — зашептала она. Сначала еле слышно. Потом громче. И снова. И снова.

— Прости... — её голос срывался, — я... я не смогла... Я должна была...

Она прижимала его лицо к своему плечу, будто могла согреть, будто могла передать ему хоть каплю сил.

— Прости, — всхлип. — Это я виновата... я привела нас сюда... я должна была защитить...

Слёзы капали на его щеку. Она вытирала их, но они лились снова. Безостановочно. Нежно, пытаясь не доставить больше боли.

Но он не открывал глаз.

Отгонбаяр был жив — она это знала. Сердце билось. Дыхание было. Но он был где-то очень далеко. Внутри себя. Там, где боль не могла больше пробраться. Где сознание выдавило всё, что могло ещё чувствовать.

Её плечи сотрясались от рыданий, она прижимала его к себе, как мать — умирающего ребёнка. Она дрожала всем телом. Горло сводило от сдерживаемых криков.

— Ты не можешь умереть... не можешь... Отгонбаяр, пожалуйста, только не умирай... только не умирай... не умирай...

Она тихо закачалась вперёд-назад, убаюкивая его. И шептала. Неразборчиво. Как молитву. Как заклинание. Как отчаянный зов к небесам.

Она молилась. Молилась чтоб все степные боги, все звёзды на небе что слышали и видели её не дали Отгонбаяру умереть. Чтоб они не отнимали его у неё. Чтоб он не стал ещё одной звездой на небе.