Танец шёлка и стрелы

Солнце стояло почти в зените. Река лениво текла меж округлых валунов, её поверхность искрилась под ярким светом второго месяца лета. Листья на деревьях не шевелились — жара придавила лес к земле, оставляя воздух густым. Пахло влагой, землёй, травой, которую солнце испекло до терпкого, пряного аромата.

Алтанцэцэг сидела на плоском камне у самого берега, закатав штанины выше колен. На её ногах — потёки воды и тонкий слой песка. Перед ней — Батжаргал, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу. Он щурился от солнца, подставляя макушку её ладоням.

— Не двигайся. — Голос Алтанцэцэг был мягким, почти рассеянным, но взгляд — сосредоточенный. Она осторожно тёрла ему волосы пальцами, аккуратно, словно не голову мыла, а вышивала что-то — кропотливо, с чувством. Как источник пены они использовали мыльнянку. [1]

( 1 - сапонины — это природные вещества, которые при взбалтывании с водой образуют пену. Такие растения могли использовать как мягкое моющее средство. Мыльнянка (Сапонария), растёт в Сибири и Центральной Азии.)

Батжаргал фыркнул, вздрогнул от прохладной струи, стекавшей по затылку, но не жаловался. Только раз пожал плечами:

— А ты знаешь, что так только младенцев моют?

— Вот и хорошо, — отозвалась она. — Значит, ты младенец. Молчи и не хлюпай.

Он покосился на неё, хотел было возразить, но промолчал. И правильно сделал — за его спиной Отгонбаяр с шумом нырнул в воду, подняв брызги, которые упали как дождь.

— О-о, — протянул он, выныривая. — Теперь я снова человек. Или хотя бы не жареный кабан. Такая жара... Вон, Батжаргал весь красный скоро будет.

Он откинул волосы назад и с шипением выдохнул, опускаясь по плечи в прохладу. На его щеке заиграли солнечные блики, мокрые ресницы блестели.

Алтанцэцэг на миг отвлеклась от головы Батжаргала и посмотрела на него. Улыбнулась — устало, почти незаметно.

С берега за ними наблюдал Эсэгэн. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к дереву, в руках — вырезаемая стрела. Но глаза его не были на древке. Он смотрел на троих у воды, не произнося ни слова. Лицо его, загрубевшее, испещрённое мелкими шрамами, оставалось бесстрастным, но в зрачках — мягкий отсвет, тот, который не спутать ни с чем. Взгляд человека, который потерял детей — и нашёл, может быть, не новых, но тех, кто остался. Кто ещё жив.

Сулд неподалёку жевала траву, мотая головой, и всё ещё в тени. Даже она, казалось, понимала, что сейчас не время тревожиться. Вода, жара, тихий плеск — всё говорило: "ещё немного мира, прежде чем снова начнётся всё остальное."

Алтанцэцэг вымыла последние пряди, ополоснула ладони, провела ими по затылку мальчика, как мама когда-то проводила по её голове, — легко, почти незаметно. Батжаргал не сказал ни слова, только глубже вдохнул.

— Всё. Иди грейся, иначе снова чихать начнёшь. Не хватало чтоб ты ещё простудился. — сказала она и подтолкнула его к берегу. Алтанцэцэг отряхнула руки от капель, провела влажными пальцами по лицу и глубоко вдохнула.

— Жарко, — пробормотала она, глядя на то, как Отгонбаяр лежит на спине, покачиваясь на воде, закрыв глаза, словно солнце — его личная подушка.

Не раздумывая, Алтанцэцэг соскользнула с камня прямо в реку. Тело резанула прохлада, но уже не такая злая, как весной. Она вынырнула, провела руками по лицу, откинула волосы и поплыла — медленно, лениво, словно каждая капля воды была заслуженным отдыхом.

Она подплывала ближе к Отгонбаяру, собираясь шлёпнуть его по плечу — для порядка, чтоб не лежал как дохлая рыба, — но вдруг под ногой мелькнула тень.

Резкое движение.

И кто-то крепко схватил её за лодыжку из-под воды.

— Ай, твою! — выдохнула она, чуть не хлебнув воды. Тело рванулось вверх, сердце бухнуло в живот.

В следующее мгновение из-под воды, с глупой ухмылкой и каплями на ресницах, вынырнул Отгонбаяр. Он выглядел так, будто только что провернул величайшую в мире шутку.

— Ты... — Алтанцэцэг, ещё не отдышавшись, вскинула руку и с силой влепила ему подзатыльник. — Сын ящерицы! Ещё раз так сделаешь, я тебя утоплю! Я чуть в звезду не превратилась!

Алтанцэцэг брызнула в него водой, но в глазах её не было злости — только искренний ужас, сменившийся облегчением, и та смеховая злость, что бывает только между теми, кому друг без друга дышать скучно. Они оба рассмеялись.

А над рекой продолжал гудеть лес — густой, жаркий, летний. Где-то поодаль Сулд ударила копытом по воде и фыркнула, словно напоминая, что за ней, великой кобылой, всё ещё никто не ухаживает.

***

Прошло несколько дней. Они снова сменили лагерь — в этот раз ещё глубже в лес, туда, где даже звери ступали осторожно. Листва здесь казалась темнее, воздух — глуше. Ни один костёр не горел дольше часа. Следы затирали, как только кто-то вставал. Они спали по очереди, ели в тишине.

Затаённость стала их второй кожей.

Слухи доходили медленно, но доходили. Один из разведчиков — молодой парень с глазами, в которых больше не отражался страх — прибежал к вечеру, запыхавшийся, но живой.

— Есть лагерь. Севернее, за скалой с выступающим камнем. Не основной, временный. Но укреплён. Видел склад. Видел, как кого-то вели — в мешках, как скот. Пленных, наверное.

Алтанцэцэг застыла. Все замерли.

Отгонбаяр не поднялся с корточек. Он смотрел в землю, будто слова разведчика впитывались в неё, как воск в ткань. Не потому что медлил — он считал.

Считал возможные маршруты отхода. Сколько времени займёт добраться до лагеря, и как быстро пойдут враги по пятам. Сколько бойцов сейчас способны двигаться ночью. Сколько стрел у них осталось. Сколько жизней может стоить одна ошибка.
Считал — в себе. Не вслух.

Временный лагерь. Это значит — меньше охраны. Значит — переброска. Значит — слабо организованная охрана и пока ещё не укреплённая дисциплина. Это их окно. Может быть единственное.

Он вспомнил, как выглядел пленный солдат, пойманный ими две недели назад — тот, что плакал от страха, как мальчишка, и говорил, что доставляют людей к северу, ближе к каменоломням. Значит, возможно, там не только склад, но и пункт отбора.

Если мы возьмём его — мы не просто спасём пленных. Мы ударим в сердце поставок. В саму цепь гонцов. И тогда... тогда хотя бы на неделю мы станем невидимыми. И для Империи, и для шпионов в наших землях.

Но был ещё один, тише, более хрупкий голос — тот, что говорил о цене.

Он не забывал прошлых провалов. Когда он сам... ещё не умел командовать, а только повторял схемы чужих побед.

Но сейчас он знал: они уже не те, что были.

Он бросил взгляд на Алтанцэцэг. Она не дрожала. Не отводила глаз. Она уже знала, что он скажет — но ждала, чтобы он это произнёс.

Потому что именно это делает лидера — не только план, а ещё и готовность разделить последствия.

Он поднялся.

— Это шанс.

Никто не спорил.

Он разложил план прямо на земле — чертил углём, подбирая слова.

Отгонбаяр указал на сгиб в земле, помеченный древесной щепкой.

— С этой стороны овраг. Глубокий, но с пологим входом. Если мы пойдём отсюда, никто нас не услышит. Особенно если дождёмся смены часовых.

Алтанцэцэг наклонилась ближе.

— Если мы пройдём вдоль западного склона, есть шанс подойти вплотную. У них там кусты, наваленные в кучу — значит, недавно чистили подход. Не думают, что кто-то подкрадётся именно с этой стороны.

— Думают, что если опасность придёт, то с дороги, — усмехнулся Отгонбаяр, — но дорога не наш путь.

Он бросил взгляд на Эсэгэна:

— Ты поведёшь второй отряд. Зайдёте с востока. Шумно. Не слишком, чтобы не выглядело подозрительно, но достаточно, чтобы тени пошевелились.

— Поджечь в паре мест сухой хворост, — пробормотал Эсэгэн. — Чтоб выглядело как разведка с дурной хваткой.

— Именно. Они бросятся тушить и выгонят лишних. А мы... — Отгонбаяр провёл пальцем по воображаемой тропе между веток, — будем уже внутри.

— Документы? — напомнила Алтанцэцэг.

— Внутренний шатёр, у правой стены. Там охрана минимальная. Если ворвёмся быстро — сожжём всё.

— И пленные? — Эсэгэн приподнял бровь.

— В загоне за складом. Плетень слабый, охраны почти нет. Думают, некуда бежать. Мы вытащим их вместе с собой. Или не выйдет никто.

Тишина снова вернулась. Только потрескивание угля — будто само пламя подслушивало и обещало исполнить план.

Алтанцэцэг выпрямилась.

— Значит, без боевого построения. Только движение.

Отгонбаяр кивнул.

— Точность — это всё, что у нас осталось. Точность и ненависть. Этого достаточно.

И никто не спорил.

***

Они проникли в лагерь. Всё шло по плану. Огонь хранилища взметнулся вверх точно в момент, когда Отгонбаяр выстрелил сигнальной стрелой. Пламя взревело, захватив ткань, просочившись сквозь стены — и вскоре карты, мешки с провиантом и бумаги полетели в чёрную пасть огня.

Солдаты метались. Партизаны уходили в темноту, как призраки, не оставляя ни тел, ни звуков. Удар был безупречен.

Они добрались до землянки, спрятанной у склона. Внутри пахло потом, плесенью и железом. В свете факела на глиняном полу сидели люди: девять человек — худые, почти прозрачные. Один из них кашлянул, и звук прозвучал, как будто он ломал себе грудную клетку.

Солдата у двери не было — только чья-то фигура, будто спящая, с опущенной на грудь головой. Отгонбаяр резко дернулся вперёд, выхватил нож и приставил к горлу незнакомца — тот не шелохнулся. Не живой. Уже мёртв.

Смрад стоял тяжёлый — не просто от нечистот и страха, а от плотного, старого гниения, как в прелом подвале. В углу — скрючившийся человек, обнявший себя за плечи. Его губы шевелились, но слов не было. Только рваный шёпот, словно он всё ещё умолял кого-то, кто давно ушёл.

Рядом с ним — женщина, или то, что от неё осталось: вся в следах ожогов, с выбитой челюстью. Она смотрела на них, как зверь — не узнавая, не веря, не моля.

И тогда кто-то зашевелился в дальнем углу. Плечи, покрытые пылью и коркой запекшейся крови, едва дрогнули. Он поднялся, шатаясь, как будто с трудом вспоминал, как это — стоять.

Руки — покрыты струпьями, ногти — обломаны до мяса. Но в глазах был свет. Не живой — цельный.

Он прищурился, рассматривая Алтанцэцэг. Говорил медленно, словно слова нужно было вытаскивать из тёмной воды:

— Ты из рода Кагана..., — произнёс он. Голос был шершавый, хриплый, но знакомый. Отгонбаяр насторожился. — Я Айюнгар. Полгода был в плену. Бежал, как и вы. Они забыли, кто мы такие, но я помню. Я из Тэнгрин.... Из рода Батор.

Позади него кто-то закашлялся — глухо, как будто внутри уже не было лёгких, только тряпки. Один из пленных рванулся вперёд, но упал лицом в грязь.

Алтанцэцэг переводила взгляд с одного лица на другое. Некоторые вообще не двигались. Некоторые шептали что-то, словно во сне. Один ребёнок — или взрослый с лицом ребёнка — выцарапывал ногтём на стене круги. Бесконечно. Без остановки. Только кровь капала по камню.

Алтанцэцэг прикусила губу. Отгонбаяр смотрел на Айюнгара, и в его взгляде не было ни доверия, ни страха. Только взвешивание. Он чувствовал: что-то не сходится. Слишком прямой взгляд. Слишком громкий голос. Как будто он не был здесь столько, сколько говорит.

— Берём всех, — сказал он. — Выведем.

Айюнгар не ответил. Только опустил взгляд и двинулся к выходу, поддерживая за плечо одного из пленных. Остальные поднялись вслед. Кто-то едва держался на ногах, кто-то был без обуви. Один — с окровавленным бинтом на бедре. У них не было сил, только страх и надежда. И эта надежда теперь шла за голосом с акцентом родных равнин.

Алтанцэцэг шла последней. Её пальцы сжимали лук, плечи напряжены. Чутьё — как у зверя: что-то не так. Слишком тихо. Слишком гладко.

Они двигались быстро — через подкоп под складом.

Туннель был низким, земляным, пах порохом и сыростью. Свет от факела прыгал по стенам, как испуганная птица.

Первые из пленных вышли — на рассвет. В воздухе пахло росой и гарью.

И тут...

Треск. Сквозь туман — первый свист стрелы. Второй. Третий.

Крики.

Кто-то упал вперёд — стрела в спине, между лопаток. Потом другой — прямо в шею. Хрип. Захлёбывание.

— Засада! — закричал кто-то из партизан.

Но уже было поздно.

Из-за деревьев вышли солдаты — молча, точно звери. В руках арбалеты, мечи. Лица — закрыты чёрными платками. Они не кричали. Они не бежали. Они ждали.

— Айюнгар, — прохрипел Отгонбаяр. — Это ты.

Он обернулся — его уже не было. Только пыль, поднятая шагами. След, который вёл прочь.

— Всем врассыпную! Уходите, УХОДИТЕ! — закричала Алтанцэцэг, перекрывая вой стрел.

Кто-то ещё успел броситься назад в туннель, кто-то прыгнул в кусты. Но половина тех, кто вышел — упала. Кровь пропитала траву.

Один из пленных, который секунду назад радовался спасению, получил стрелу в глаз — и осел, как кукла с перерезанными нитями. Другой, которого поддерживал Айюнгар — остался стоять, будто не понял, что уже мёртв, пока не повалился на бок.

Алтанцэцэг видела это. Видела всё.

— Уводите их! — сорвала голос Алтанцэцэг, толкая за себя выжившего.

Она осталась. Отгонбаяр — рядом. Не было слов, только взгляд. Доверие без иллюзий. Он занял позицию у деревьев, выставив плечо, будто стена. Лук натянут, дыхание ровное. Стрела — в горло первого. Вторая — в грудь. Третья — мимо. Четвёртая — снова попала, но враг не упал сразу.

Враги приближались быстро. Слишком быстро. Десятки. Без крика, без лозунгов. Просто шаги, оружие и лица, закрытые повязками. Один с цепью, обмотанной вокруг руки, другой с ножом, похожим на охотничий кинжал. Третий с железным багром. И было что-то в их походке — не злость, не ярость, а равнодушие. Как у мясников.

Алтанцэцэг выставила меч. Рана на плече пульсировала, тёплая, липкая. Но она не дрожала. Когда-то — дрожала. Сегодня — нет. Она знала, как боль пахнет. Как она звучит, как скользит по коже, как ломает, если позволишь. Сейчас — не время. Сейчас — только шаг вперёд.

Вдалеке мелькнула Сулд. Кобыла пронеслась, ржание прорезало напряжённую тишину, как лезвие. На спине — Батжаргал. Маленький, сжатый в комок, держал поводья так крепко, что костяшки побелели. Он не обернулся. Он знал. Он не убежал — он отступил. Как учила Алтанцэцэг. Как просила. Тут же в след лошади полетели стрелы.

Алтанцэцэг смотрела ему вслед всего миг — и вернулась в бой.

— Не отступаем, — выдохнул Отгонбаяр, коротко, сухо. — Пусть они уйдут как можно дальше.

Первая волна — в лоб. Меч ударил в багор, искры в лицо, лязг, шаг назад. Она перехватила хват, ушла в сторону. Меч прочертил по животу одному — тот согнулся, заорал, но не упал. Второй ударил по ребру, воздух выбило, губы свело в шепот боли. Но она устояла. Дёрнула нож, вонзила в бедро — тот рухнул. Стрельба в их положении была не самым выгодным вариантом, но Алтанцэцэг старалась задействовать все возможности которые у неё были.

Справа — Отгонбаяр. Бил коротко, точно. Меч вошёл в горло, вышел с другой стороны. Один успел крикнуть — ему в лицо полетела стрела, короткая, обрезанная. Но у врага была численность. У них — решимость. И та сгорала, как масло в костре.

Кто-то схватил её за запястье. Крутнул. Палец хрустнул. Боль ударила в голову, вспышкой, как от ожога. Она закричала, больше от неожиданности, чем от страха, врезала кулаком в лицо — не помогло. Он сжал сильнее. Потом Отгонбаяр появился справа, ударил кинжалом под рёбра. Враг замер. Только глаза дёрнулись. Потом упал, как мешок.

Потом была тишина. Ненадолго. Новый натиск — трое. Один с топором, другой с мечом.

Глаза мёртвые, шаги тяжёлые. Алтанцэцэг подняла меч, не успела — удар в бок. Отлетела в дерево. В носу — кровь. В ушах — звон. Всё тело загудело, как под водой.

Отгонбаяр накрыл её — грудью, спиной, мечом. Плотно, резко. Сталь — в воздухе, потом в мясе. Рана в руке. Скрежет. Кровь брызнула на её лицо. Не Отгонбаяра. Врага. Она открыла глаза — он ещё стоял. Лицо в тени. Но рука дрожала. Только пальцы — не сдавались.

Дальше был хаос. Удары. Шаги. Струйки пыли. Кто-то визжал. Кто-то звал по имени. Только их имён — никто не кричал. Только глухой хрип. Словно лес сам тяжело дышал.

Их не сломали. Пока — нет. Они стояли.

Алтанцэцэг тяжело дышала, кровь капала с локтя, стекала по пальцам. Одежда прилипла к телу, пропитанная потом и болью. Лук где-то потерян, меч — выбит из рук.

Она осталась только с руками. И с яростью. Но ярость не спасала, когда ты один, а их — пятеро.

Отгонбаяр стоял рядом, и его шаг уже был неровен. Рука дрожала — он держался за бок, где торчало древко сломанной стрелы. Он не падал. Просто стоял. Просто смотрел. До последнего.

— Беги, — выдохнул он, почти беззвучно. — Алтанцэцэг... беги.

— Нет, — прошептала она. — Я не могу... — по ноге тоже струилась кровь. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Кто-то схватил её за плечо, резко, с силой. Раздался хруст — выкрученный сустав. Она закричала, не от боли — от бессилия.

— Живыми, — донёсся голос. Грубый, чужой, на языке врагов.

Мгновение.

Отгонбаяра ударили по затылку. Он рухнул, как дерево — без звука, без стонов. Только дрожащие ресницы выдали, что он ещё жив.

Алтанцэцэг забилась в руках врагов, как раненая волчица. Брызнула кровь — чья-то, не её, неважно.

Её уронили на землю лицом вниз. Связали.

На шею — удавка, чтобы не поднялась.

Лес вокруг больше не был её другом. Небо больше не давало защиты. Только дым, огонь — и шаги.

— Мама, спаси нас... — прошептала Алтанцэцэг в темноту ночи, чувствуя как ей не хватает воздуха, а горло наполняется кровью.