Танец шёлка и стрелы

Алтанцэцэг сидела у костра, наблюдая, как сухие еловые иглы медленно съедаются пламенем. Дым поднимался вверх, почти невидимый — Отгонбаяр всегда следил, чтобы костёр не выдавал их светом и запахом. Даже здесь, в глубине леса, где, казалось бы, и птица не пролетит, он не доверял тишине.

"Раньше мы воевали как дети," — мелькнула мысль.

Прямо. Громко. Отчаянно. Как будто можно было выкрикнуть свою боль, и она обратится в силу. Как будто, если стрелять первым, ты обязательно победишь. Тогда у них была только ярость. И желание доказать, что они не сдадутся.

Теперь всё было иначе.

Теперь они были тенью.

—Ты запомнила, как надо маскировать ловушку? — спросил Отгонбаяр накануне. Он присел рядом, подбрасывая в руке камешек. Пальцы были натружены, на костяшках — засохшая кровь. Не его.

Алтанцэцэг кивнула, повторяя всё что Отгонбаяр говорил ранее.

Он слегка улыбнулся.

—Хорошо. Пусть думают, что это просто звериная тропа. Пусть идут. А потом — всё.

В этот момент она поняла, что он больше не ребёнок, каким был в начале войны. И она — тоже. Их детство окончилось.

Тогда, когда им было по двенадцать, тринадцать... они были готовы умирать за идею. Сейчас они хотели жить ради победы.

Они больше не бегали с клинками наперевес, крича во весь голос. Они больше не уходили на задания по одному, как тогда, когда Наидвар была ещё жива, когда Отгонбаяр пропал на двое суток, потому что решил разведать врагов в одиночку. Алтанцэцэг до сих пор помнила, как потом била его кулаками в плечо, не в силах совладать с яростью и облегчением.

— Я думал, что смогу... — тогда он не договорил.

Теперь же он придумывал подробный план прежде, чем идти. Отгонбаяр стал тем, кто видел поле боя с высоты. Даже если этой высоты не существовало.

Звуковые ловушки, ложные следы, дым из грибов, вызывающий кашель. Отгонбаяр внедрил всё это за пару недель. Он говорил, что страх — это оружие. Что если враг боится леса, он уже проиграл, прежде чем вошёл.

— Они думают, что ищут нас, — сказал он однажды, — но на самом деле они ищут призраков. А призраки не бегают с криками. Они исчезают.

Алтанцэцэг смотрела, как тлеет ветка, и чувствовала в себе что-то новое. Терпение. Ту самую силу, что зреет в тени, ждёт своего часа. Она больше не кричала.

За спиной раздался тихий шорох — Батжаргал поправил лёгкое покрывало. Мальчик спал, прижавшись к Сулд, словно к живой стене. Его дыхание было ровным, и это было важнее всего.

"Мы уже не те," — подумала Алтанцэцэг. "И, может быть, именно в этом — наша сила?"

Но ярость никуда не исчезла.

Она была внутри. Не вспышкой огня, но заревом. Глухим, глубоким, неостановимым. Алтанцэцэг чувствовала её под кожей, в каждом вдохе, в каждом выстреле. Вена на её виске пульсировала, когда она вспоминала пепел шатра. Запах горелой кожи. Крик, который сорвался, но не был услышан. Лицо Наидвар. Руку, вытянутую из-под балок, застывшую в судороге.

Она помнила.

Помнила всё, что у неё отняли.

По её венам текло не только выживание — текла месть.

Братья... Тулун, Эрхэмбаяр. Первые павшие в этой ужасной войне, а потом и отец. Если бы она только знала что они так и не вернутся... Алтанцэцэг обнимала бы их крепче. Просила бы прощение у братьев стоя на коленях. Она до сих пор корила себя. За то что так и не сказала что любит их. Ей их не хватало. Всей её семьи не хватало. Из рода Баттул осталось всего двое... Из семи.

Она ненавидела солдат. Всех. Каждого, кто носил чужую броню и смеялся над языком Равнин. Кто сжигал дом за домом, поселение за поселением. Кто шёл с оружием в руках по тем местам, где когда-то дети пели у костра, а старики рассказывали сказки.

И она знала: это чувствует не только она.

Каждый в этом лагере что-то или кого-то потерял. Семью. Род. Любовь. Покой.

Ни у кого из них не было пути назад. Только вперёд — через лес, через кровь, через битвы. Не ради славы. Ради того, чтобы враг больше не смог ступить на эту землю.

—Мы не призраки, — прошептала она, глядя на затухающий огонь. — Мы те, кого они называют тенями. Но за каждой тенью — стоит тот, кого сожгли. Мы — память. И пока мы помним, расплата настигнет каждого...

Ветер прошёлся по веткам. Где-то в темноте отозвалась сова.

А в груди у неё билось сердце, не сломленное — переплавленное в сталь.

Костёр потрескивал. И в его неровном свете к ним подошёл Эсэгэн.

Он не шумел. Он вообще никогда не шумел. Как будто сам был частью леса — старой, выжженной частью, где уже не растут травы, но осталась сила.

Он не смотрел на Алтанцэцэг прямо. Просто буркнул:

— Тетиву свою завтра сними. Мягкая, как гнилая трава. Возьмёшь мою запасную. У меня их две.

Она подняла глаза и лишь кивнула. Алтанцэцэг смотрела на его спину, когда он вернулся к котлу.

Кто-то, как всегда, сжёг часть мяса, и ворчание вспыхнуло среди бойцов.

Эсэгэн молча вытащил хороший кусок, почти сочный, — и вернулся.

Положил в её миску. Без слов.

— Худющая ты, — пробурчал. — С ветром не поспоришь. Ешь.

Она моргнула. Хотела возмутиться, ведь у неё силы не меньше чем у Отгонбаяра, но не стала. Вместо этого просто взяла. И ела.

Отгонбаяр смотрел на неё сбоку и тихо усмехнулся. Потом прошептал, почти не шевеля губами:

— Он не умеет говорить «забочусь». Он умеет только вот так.

— Хорошо умеет, — прошептала она в ответ.

Утро было жарким. Густой, тяжёлый воздух, словно напитанный солнцем, повис над лагерем, заставляя листья липнуть к веткам, а рубахи — к телу. Птицы пели лениво, как будто сами томились от жары. Сухая трава потрескивала под ногами, а вокруг пня, на котором устроились четверо, от зноя колыхался лёгкий маревый воздух.

Эсэгэн сидел в тени — сгорбленный, молчаливый, с лицом, испечённым солнцем и временем. Его ладони — шершавые, жилистые — держали кусок древесины, который он аккуратно правил ножом. Стружка падала в сухую пыль, почти не оставляя следов.

На расчищенном участке, рядом с ним, сидели трое: Алтанцэцэг — босая, закатавшая штаны до колен, волосы собраны, но отдельные пряди уже выбились и прилипали к вискам; Отгонбаяр — лениво выстругивал древко; и Батжаргал — сосредоточенно, с высунутым от жары языком, привязывал жилу к перьям. Его нос обгорел от солнца, а колени были в пыли, но он был очень сосредоточен на своём деле.

— Гибкая древесина, — пробурчал он, поправляя заготовку в руке и передавая её Отгонбаяру. — Берёшь с южной стороны деревьев. Та сторона тянется к солнцу. Дух в ней мягкий, но не ломкий.

— Как у людей, — тихо сказал Отгонбаяр, взвешивая древко на ладони. — Кто рос под солнцем, живёт легче. Но не слабеет от этого.

Эсэгэн не ответил. Только коротко кивнул. А потом обратил взгляд на Батжаргала.

— Перья.

— Нашёл под деревьями с гнёздами, — отозвался мальчик, протягивая два аккуратно вычищенных пера. Он сидел на корточках, между ног — моток жилы, которой он старательно связывал древко с перьями. Мальчик потел, лоб блестел, пальцы скользили, но он не останавливался. Он знал, как должна лежать жила — чтоб не порвалась, не вылезла, не ослабла. Учился быстро.

Старик сжал зубы. От жара — сказал бы любой. От горечи — знал только он. Дети... его дети... У них были такие же пальцы. Такие же лица в солнце. Только они не дожили до этого лета.

Рядом Алтанцэцэг с небольшим усилием отлепила рубашку от спины.

— Жарко, — пробурчала она.

— С вражеских стрел снимай наконечники. Переплавить не сможем — кузни нет. Но правишь об камень — и нормально будет. — бросил старик, щурясь от солнца. — Главное — баланс. Без него стрела — как сердце, что бьётся не в такт. Сломается — и не спасёт никого.

Он взял одну заготовку, повертел в руках, приложил плоский наконечник, найденный вчера после засады. Провёл пальцем по кромке — и слегка хмыкнул.

— Не ровный. Но лететь будет. Главное, — он поднял взгляд на Алтанцэцэг, — куда целишься.

Отгонбаяр усмехнулся, не глядя:

— Главное — в голову. Тогда не важно, из чего наконечник.

Батжаргал тихо хихикнул. Эсэгэн не засмеялся — но угол его губ чуть дрогнул. Почти незаметно. Почти.

— Это не шутка, — сказал он. — Это правда. Твоя стрела должна знать, что ты не промахнёшься.

Старик медленно потянулся к мешку. Достал стрелу — не заготовку, не обломок. Уже готовую. Вырезанную до идеального изгиба. Перья ровно легли на древко, спираль чуть заметна — чтоб вращалась в полёте.

Он протянул её Алтанцэцэг. Не глядя в глаза. Просто положил на колени.

— Сделал утром. Пока ты спала, — хрипло сказал он. — Легче твоих. Дальше летит.

На древке — тонкая насечка. Почти невидимая. Кто-то другой бы решил: случайная трещинка. Но она узнала. Это метка. Личная. Тихая.

Подарок. Подарок, как когда-то его детям.

Алтанцэцэг сжала стрелу пальцами. Молчала.

— Спасибо, — выдохнула она, почти шёпотом.

Он не ответил. Только вернулся к строганию. Руки у него были грубые. Пережившие снег, бойни, военную тюрьму, боль. Но именно сейчас, когда лезвие легло на новую заготовку — оно дрогнуло мягче, чем прежде.

Он уже не был просто бойцом. Не был просто выжившим.

Он стал тем, кем однажды был — отцом. Только не по крови. По выбору.

Никто не говорил вслух. Но в этот жаркий день, под звуки шороха древесной стружки, и тени от рук, протянутых к стрелам, в них четверых что-то сплелось.

Но Алтанцэцэг знала. И Отгонбаяр знал. И даже Батжаргал, по-своему, знал.

Эсэгэн был с ними. Не как командир. Как стена. Как щит. Как дом. В отряде партизан все друг другу были своеобразной семьёй, но это было иначе.

И в этот полдень, среди жгущего солнца, пыли, пота, дерева и металла — родилось нечто, что могло бы быть семьёй. Если бы у них было время.

После того дня, под сухим деревом, где лезвия резали не врагов, а дерево — ради жизни, а не смерти, всё изменилось.

Эсэгэн не говорил — он только всё чаще отдавал распоряжения Отгонбаяру молча, глазами. Он давал Батжаргалу сшитый мешок с новыми наконечниками — без слов. Он возвращался из разведки и первым делом искал глазами Алтанцэцэг, будто проверяя: цела ли. Жива ли.

Они принимали это молчание — и отвечали действиями. Потому что лес больше не принимал глупости. Здесь нельзя было ошибиться дважды.
А те, кто выжили, научились. И вот, в чреве лета, началась охота.

Первое, что сделали — накормили врага.

Приманка была изысканной. Лагерь — точно такой, какой враг надеялся найти: растерянный, слабый, оставленный в спешке. Тепло ещё держалось в углях. Мясо — жирное, пахнущее, солёное — дразнило голод даже с расстояния.

Трупы, из которых оно было сделано, несли в себе яд.

Внутренности пропитаны настоем болотной ящерицы — редкий токсин, который вызывает судороги и галлюцинации, но не действует сразу.

Когда солдаты наткнулись на "брошенное пиршество", никто не подумал о ловушке.
— Слабые ублюдки, — хмыкнул их офицер. — Жрут — и бегут.

— Они бегут голодными, мы уходим сытыми.

Офицер был первым, кто начал есть. Через два часа он блевал кровью. Через пять — испустил последний вздох.

...И всё же самой страшной оказалась не кровь.

Самым страшным было ожидание. Молчание. Ложная тишина.

Враг знал: кто-то охотится. Они это чувствовали. Потому что лес начал дышать иначе. Не ветром — тишиной. И тогда они сделали то, что делают все уставшие отряды: укрепились.

Они думали, что нашли спасение.

Деревня стояла на возвышенности, укрытая от ветров и взглядов. Пять шатров, полуразваленная конюшня, колодец — с виду мёртвая. Но с точки зрения тактики — идеальная. Укрепиться. Принять подкрепление. Дождаться провианта. В лесу, полном теней, это место выглядело как островок надежды.

Они вошли на рассвете, осторожно, по уставу: передовой патруль, зачистка, тылы. Но всё было... чисто. Чересчур. Как если бы смерть давно уже прошла, оставив пустоту, а не кровь.

Через час они развернули лагерь. Послали одного из солдат как гонца, чтоб оповестил остальной стан.

На закате пришёл обоз. Десятки мешков с зерном, ящики с солью, бочонки с жиром и просроченным, но ещё крепким вином. Трое лошадей в поводьях. Всё было... как надо.

Первым это почувствовал командир. Его не смущала тишина. Он провёл в армии много времени. Но его смущала структура поселения. В каждой детали — намёк. Он подошёл к колодцу, заглянул... и увидел куклу.

Тряпичная. Простая. Без лица. Только нити, как шрамы, на том месте, где могли быть глаза. А на груди — узел.

Внутри — отрезанное ухо.

Командир выронил куклу. Никто не смеялся.

Потом началась ночь.

И пришли звуки.

Сначала — неясные, как ветер. Словно под корнями что-то дышало. Как будто деревья скрипели не от ветра, а... от разговора.

Часовые слышали странное. Не слова. Не зов. А интонацию. Голос без языка. Он не звучал — он проскальзывал.

— "Кто-то дышит за спиной."
— "Я чувствовал шаги, но не слышал."
— "Кто-то здесь есть. Но не где-то — а повсюду."

Один выстрелил себе в ногу — он был уверен, что в него целятся. Другой исчез. Нашли его через день: лежащего под телом мёртвой лошади. Безоружного. С грязными, обгрызенными ногтями. Он ничего не говорил. Ни слова.

Когда командир собрал людей на рассвете — все были в седле. Все. Даже раненые. Они не знали, куда ехать — только прочь.

Но дорог больше не было.

Точнее — были. Но не те, что помнили. Дорожные тропы — казалось, изменились. Обогнули деревню. Распухли от свежей грязи. Где был камень — стала болотная жижа. Где был склон — выросли корни, как баррикады. Ни одного следа. Ни одной метки. Всё вокруг выглядело естественно.

Будто сам лес... передумал выпускать их.

Разведчики уходили — и возвращались через час, кругом. Не помнили, где повернули. Один заявил: "Я шёл прямо. Только прямо. А пришёл обратно, к колодцу. Смотрите — мои шаги уже тут были."

На вторую ночь у них сгорели припасы.

Пламя началось с ниоткуда. Мешки с зерном вспыхнули первыми — изнутри. Кто-то подкинул туда крошечные стрелы с обёрнутыми мешочками из козьей шкуры. Внутри — порох. На наконечниках — капли смолы. Всё было сделано заранее. Молча. Холодно.

Когда загорелась конюшня — не было дыма. Был свет. Чистый, обжигающий. Всё осветилось, как в дневном кошмаре. И в этом свете они увидели вторую куклу.

На крыше. Прибитую кинжалом. С лицом. На лице — выжженная улыбка.

Когда пламя стихло, они остались без еды. Без лошадей. Без карт. Без связи. Без разума.

Потом — стрелы.

Они падали не спеша. Ровно раз в час. В спину. В плечо. В щиколотку. Не насмерть. Не в лоб. Просто для счёта. Просто, чтобы они знали — за ними следят. Чтобы никто не мог заснуть.

Лейтенант пытался говорить. Строить оборону. Но когда на шесте у входа в деревню появилась третья кукла — сердце невольно сжалось.
На её груди висело кольцо от его фляги. И её пальцы были его пальцами. Маленькими. Узкими. С тремя порезами на среднем.

Когда подошло подкрепление — неделю спустя — деревня была пуста.

Они нашли лишь кольцо, повешенное на крюке.

Мэн Юэ есть что сказать:

Юхуа... Мягкий свет в каменном дворце. Девочка, которая училась быть женщиной в клетке. Та, что когда пропала Шуйцзин — любимая служанка, почти старшая сестра, почти отражение — вдруг почувствовала:
за ней кто-то следит.

Тени.

Они были в зеркалах. В дверных проёмах. В складках занавесей.
Она говорила себе, что это паранойя. Что скорбь путает очертания. Но всё же, когда шла по коридорам, она чувствовала — за её спиной кто-то шевелится. Молчит.
Смотрит.

А теперь вернёмся в лес.

Где девочка с обгоревшими руками и мальчик воин, забывший, как быть ребёнком, ведут войну. Где тени, которых боятся солдаты, не миф — а люди. Их так и называют:
Тени Равнин.

Интересно, вы заметили?

Юхуа — в столице. Алтанцэцэг — в лесу. Они никогда не встречались. Но одна — чувствовала тени.
А другая — стала одной из них.

Возможно, мир больше, чем кажется.
Возможно, память земли связывает тех, кто не должен был знать друг о друге.
И возможно...
Когда Юхуа в детстве слышала сказки про духов, крадущих у Империи правду — это были не сказки.

Это была кровь. Это был зов. Это было предчувствие встречи.

А чтобы вырваться из старого мира — надо сначала стать его тенью.

На самом деле мне очень нравится эта параллель. Спасибо за прочтение, следите за обновлениями.