Танец шёлка и стрелы

День выдался особенно тёплым. Не просто солнечным — по-настоящему весенним, с густым, томным теплом, которое проникало под кожу, в кости, в самые мысли. Воздух будто застыл — не в тревожном ожидании, а в ленивом, мягком покое. Такой покой, который бывает только весной, когда солнце уже достаточно сильное, чтобы согревать, но ещё не чересчур жжёт кожу.

Лес дышал. Каждое дерево, каждый куст, каждый стебелёк казались живыми, как будто в них влили свежую кровь. Листья дрожали от слабого ветерка — не холодного, не резкого, а лёгкого.

В воздухе витал аромат сырой земли, молодой травы, древесной коры, цветущих кустарников и неясной, влажной свежести, которая всегда приходит перед грозой, но сегодня просто напоминала о жизни.

Они шли молча. Не спеша, но и не медля. Шаг за шагом, будто стараясь не спугнуть это редкое ощущение — лёгкости, тепла, безопасности, пусть даже мнимой. Шли цепочкой, как всегда. Алтанцэцэг — впереди. За ней — Сулд, гордая и упрямая, почти как хозяйка. Потом Батжаргал, а позади — Отгонбаяр, сторожевой, внимательный.

Напряжение всё равно жило внутри. Оно не исчезло — просто спряталось под поверхностью. Не позволяло расслабиться до конца. Каждый шорох вызывал короткий взгляд через плечо. Каждый щелчок ветки напоминал, что тишина бывает обманчива. Но всё равно — шаги были легче, дыхание — глубже, и между сердечными ударами оставалось немного места для надежды.

Алтанцэцэг бросила взгляд назад, на Отгонбаяра. Он шёл с привычной прямой спиной, остроухий, как хищник, всегда слушающий, всегда готовый. Она усмехнулась:

— Мы воняем как стадо козлов, клянусь духами степи. Даже Сулд фыркает от отвращения.

Кобылица, услышав своё имя, вскинула голову, встряхнула гривой и громко фыркнула, отодвинувшись чуть в сторону. В её движении было что-то почти человеческое — насмешливое и гордое.

— Не приписывай ей свои чувства, — усмехнулся Отгонбаяр. — У Сулд просто непереносимость твоего характера.

Алтанцэцэг закатила глаза. Сулд с шумом выдохнула, будто соглашаясь. Она шагала рядом, высоко поднимая копыта, и каждый её шаг был мягким и уверенным. Несмотря на шрамы и усталость, лошадь оставалась сильной, верной. Она любила Алтанцэцэг — это чувствовалось в каждом взгляде, в том, как тянулась носом к плечу хозяйки, как замирала, если та раненой рукой, наклонялась. Алтанцэцэг тоже любила её — глубоко, искренне. Без слов.

Батжаргал, шедший за Сулд, слушал. Он не встревал в разговоры, но в глазах его было живое, яркое выражение. Он будто сам собой оживился. При каждом шаге чувствовалось: он рад. Рад дороге, погоде, людям. Возможно, впервые за долгие месяцы чувствовал себя человеком, а не просто тенью.

Где-то впереди послышался звук воды. Тонкий, но отчётливый. Журчание. Словно кто-то касался пальцами струн, перебирая их с нежностью. Алтанцэцэг замедлила шаг и прислушалась.

— Там, — тихо сказала она. Голос стал другим. Не таким колким. Почти певучим. — Слышите?

Сулд подняла уши. Её глаза засверкали — она тоже услышала. Вода.

— Река или ручей, — отозвался Отгонбаяр. — Надеюсь, не слишком открытое место.

— Будем осторожны, — кивнула она.

Они свернули с тропы. Лес принял их, как всегда. Не шумно, но плотно. Под копытами кобылицы пружинила земля, набухшая от весенней влаги. Мох был тёплым, как мех. Повсюду — молодые побеги, травы, в которых пели насекомые. Пахло цветочным медом, листвой, и немного — дымом, остаточным, почти неуловимым. Алтанцэцэг слегка нахмурилась — привычная реакция. Запах дыма больше не был просто запахом. Он будил воспоминания, резал внутри. Но сегодня — не так сильно. Она перевела взгляд на Сулд, провела рукой по её шее.

Кобылица обернулась, ткнулась ей в бок мягким тёплым носом.

Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя живые пятна света на лицах, на волосах, на ладонях. Всё вокруг пело. Не звуками — ощущением. Как будто сама весна склонилась над этим лесом и решила: пусть сегодня будет хорошо. Пусть хотя бы сегодня никто не умрёт.

Река оказалась ближе, чем они думали. Она не шумела — лишь мягко журчала, обтекая камни, цепляясь за корни и ускользая куда-то дальше, вглубь леса. Вода в ней была прозрачной — настолько, что сквозь поверхностные блики видно было, как скользят мелкие тени рыб.

Берега здесь были неровные, с песчаными обвалами, вросшими в воду корнями. Между ними торчали гладкие, временем отполированные валуны, серо-белые, словно старые кости. А у самой воды — росли густые кусты, пахнущие терпкой зеленью. В воздухе стоял запах тины, мокрой древесины, влажной земли и какой-то странной, пьянящей свежести — той, что бывает только рядом с весенней рекой.

— Здесь, — тихо сказала Алтанцэцэг, останавливаясь у склона, где деревья, склонившись, образовывали почти замкнутую арку над водой. — Нас тут не видно.

Кроны над их головами были настолько густыми, что солнечные пятна пробивались сквозь листву лишь местами, оставляя на лицах тонкие, движущиеся тени. В этом месте река словно замедлялась, оборачиваясь мягкой петлёй вокруг корней, будто тоже искала укрытие.

Отгонбаяр проверил, чтобы поблизости не было следов — не только человеческих, но и лошадиных. Он подался чуть в сторону, прошёлся вдоль берега, опустился на одно колено и провёл пальцами по рыхлой почве. Вернулся, кивнув:

— Спокойно. Следов нет. Вряд ли сюда кто-то был тут недавно, если только зверь.

Сулд стояла немного поодаль, фыркая, поводя ушами, Алтанцэцэг жестом подозвала её ближе, в тень. Не хватало только, чтобы лощадь выдала их блеском под солнцем.

— Иди сюда. Нас ведь и так ищут, — пробормотала она, поглаживая Сулд по морде. — Хочешь остаться в живых — стой в тени, красавица.

Кобылица послушно шагнула ближе, потёрлась щекой о плечо хозяйки и замерла рядом. Её дыхание было тёплым, уверенным. Как будто она знала, что Алтанцэцэг устала, и просто хотела быть рядом.

Батжаргал тем временем опустился на корточки, зачерпнул воду ладонями, поднёс к лицу, понюхал, потом медленно вылил.

— Чистая, — коротко сказал он. — Но ледяная.

Он снова зачерпнул воды, на этот раз плеснул себе на лицо, вдохнул резко и вскрикнул:

— АХ! Ну и холодная... Язык замёрзнет, если глотнуть.

— Значит, не глотай, — отозвался Отгонбаяр, устраиваясь на валуне. Он вытянул ноги, разулся, стряхнул с подошв пыль и камешки. — Но хоть умоемся. Я уже не знаю, где заканчивается кожа, а где грязь.

— Ты просто врос в неё, — сказала Алтанцэцэг. — Ты и грязь теперь едины.

— Единение с природой. Очень под стать кочевникам. — передразнил её Отгонбаяр.

Сулд встряхнулась, подошла ближе и наклонилась к воде. Пила осторожно, прихлёбывая, а потом внезапно дернула ухом и, довольная, нырнула передними ногами в воду по самые колени. Вода брызнула во все стороны.

— Сулд! — воскликнула Алтанцэцэг. — Ты, дух бурь в обличии лошади! Не топчи всё!

Алтанцэцэг первой не выдержала.

— Всё, с меня хватит, — пробормотала она и, откинув ремень, медленно начала стягивать верхнюю, лёгкую куртку. Движения её были осторожными, неторопливыми — не столько из-за усталости, сколько из-за ещё очень чувствительной новой кожи на месте заживших ожогов, покрывавших ладони. Кожа там всё ещё тянулась, нарастало «дико мясо», заживление глубоких ран.

Отгонбаяр перевёл взгляд на неё, но не сказал ни слова. Только подошёл ближе, на шаг, и тихо предложил:

— Разреши помочь.

— Я справлюсь.

— Конечно, справишься. Но зачем мучиться, если я рядом?

Она чуть напряглась. Её привычка справляться со всем самой была упрямой, въевшейся в самую суть. Но в этот раз — после секунды молчания — она всё же кивнула. Не глядя на него, не произнося благодарностей.

Он осторожно взялся за край рубахи, помогая освободить руки. Двигался медленно, точно, избегая швов, не касаясь ожогов. Его ладони были тёплыми и крепкими, но движения — почти невесомыми. Алтанцэцэг стояла неподвижно, дышала глубже, чем обычно, но не от боли.

Когда рубаха оказалась снята, он аккуратно сложил её на ближайший камень и отступил назад.

— Всё, — сказал спокойно. — Свободна, Золотая Стрела.

Она тихо вздохнула — больше для формы — и пошла к реке, ступая босыми ногами по холодному мху и влажным камням. Сулд отодвинулась в сторону, провожая хозяйку внимательным взглядом.

Вода встретила Алтанцэцэг прохладой. Девушка втянула воздух, но не остановилась — прошла до середины, где поток замедлялся, и только там остановилась, чтобы обернуться.

— Холодно, — коротко заметила она.

Не дожидаясь ответа, она нырнула. Под водой было тише, чем на поверхности — всё глуше, мягче. Когда она вынырнула, смахивая волосы с лица, её лицо осветилось чем-то похожим на облегчение.

— Великолепно, — пробормотала она. — Просто праздник какой-то.

На берегу Отгонбаяр медленно начал снимать верхнюю одежду. Он не торопился, не комментировал, только бросил взгляд на реку, будто оценивая температуру. Потом, оставшись только в штанах, подошёл к воде и вошёл следом за ней.

— Пожалуй, это стоит того, — сказал он спокойно, ступая в реку.

Алтанцэцэг молча кивнула, глядя, как он приближается. Его шаги были уверенными, не резкими — он, казалось, прислушивался к каждому движению, к каждой вибрации под ногами. Вода доходила до бёдер, отражала зелень деревьев, размывая линии тел.

Он задержался на мгновение, позволив воде обхватить его бок, там, где ещё недавно тянулась ноющая, трудно заживающая рана. И только сейчас понял — боль стала иной. Не ушла совсем, но притупилась, отступила. Он смог наклониться, провести ладонью по поверхности — и кожа не натянулась, не пронзилась резкой болью. Он замер, словно слушал не реку, а собственное тело.

— Уже не режет при каждом движении, — почти удивлённо пробормотал он сам себе. Рана, полученная когда они подорвали мост почти полностью зажила.

Алтанцэцэг не сразу поняла, о чём он, и только спустя секунду повернулась, уловив в его голосе ту редкую нотку облегчения, которой он редко делился.

— Ты долго терпел, — сказала она тихо.

— Не хотел, чтобы ты переживала, — просто ответил Отгонбаяр. — Это была твоя боль. Моя не должна мешать.

Он улыбнулся. Вода действительно лечила.

— Ну что, теперь мы официально не воняем как мертвецкие туши?

— Только ты, — парировала Алтанцэцэг. — Я всегда пахла полевыми цветами.

— Цветами и кровью, — поддел он, закатив глаза.

С берега за ними с тревогой наблюдал Батжаргал. Мальчик стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно собираясь с духом. Его лицо было сосредоточенным, и в то же время в глазах светился детский интерес.

— Батжаргал, иди, —позвала Алтанцэцэг. — Тут неглубоко.

— Давай! Клянусь, тут нет никаких злых водяных духов, обещаю! — крикнул Отгонбаяр.

— Ты не знаешь, вдруг под корягой кто-то прячется... — пробубнел Батжаргал.

— Только если ты туда сам полезешь.

Мальчик снял обувь, закатал штанины и медленно вошёл в воду, сдержанно ахнув от холода. Сделал шаг, другой. Потом ещё.

— Ай! Холодно...

— Не притворяйся, ты выдержал хуже, — подбодрил Отгонбаяр.

Он дошёл до колен, потом просто опустился в воду с осторожным плеском, подражая взрослым. Не шумел, не кричал — но его взгляд был таким светлым, что Алтанцэцэг почувствовала странное тепло.

— Молодец, — сказала она. — Видишь, не страшно.

— Я плаваю! Смотрите! — и сразу же потерял равновесие, плюхнувшись в воду.

Оба старших не сдержали смеха.

— Вот и вся техника, — заметила Алтанцэцэг, отряхивая с лица капли.

— Ну, зато радости — как от победы в битве, — сказал Отгонбаяр.

Сулд некоторое время стояла в стороне. Потом, увидев, что все трое уже в реке, неспешно ступила копытом в воду, осторожно, с достоинством. Её морда опустилась к самой глади, она фыркнула, попробовала воду губами.

— Ну вот, — сказала Алтанцэцэг с лёгкой улыбкой. — Теперь уж точно вся семья в сборе.

Кобыла вошла чуть глубже, вода блеснула по бокам, отразив солнце на её тёмной шерсти. Она встряхнула гривой, как будто от удовольствия, и капли разлетелись по берегу.

Алтанцэцэг подплыла ближе, ладонью осторожно провела по влажной шее. Она осталась с лошадью рядом, отмывая грязь, водоросли, перехваченную в пути пыль. В этом было что-то почти священное — простое, но важное: как если бы они обмывали не просто тела, а следы всего, что довелось пережить.

После купания они вернулись на берег — медленно, с ленивой усталостью, которую приносит не боль, а лёгкое счастье. Река за спиной блестела, солнце уже клонилось к закату, но воздух всё ещё оставался тёплым.

Батжаргал сидел у ближайшего валуна, грызя недавно приготовленную рыбу. Он не говорил ничего, просто ел и смотрел перед собой, с лицом, на котором впервые за долгое время его тревоги поугасли. Он выглядел ребёнком — по-настоящему.

Алтанцэцэг улеглась на плоский камень, раскинув руки. Её волосы, мокрые и распущенные, темнели на солнце. Щёки покрылись лёгким румянцем — от жара солнца. Она смотрела в небо, прищурившись.

Рядом сидел Отгонбаяр. Он лениво жевал тонкий стебель травы, глядя куда-то вдаль, туда, где между деревьями мерцала река. Молчал долго — потом наконец сказал, не отрывая взгляда:

— Когда я был мелким, мечтал жить у воды. Построить себе юрту без стен. Только навес, и чтоб Сулд рядом спала. А я просыпался под шелест воды, без всяких тревог.

Алтанцэцэг прищурилась, повернув голову.

— Придержи коней, герой. Сулд вообще-то моя. И она, между прочим, спит только на хорошем сене, а не рядом с лентяем под навесом.

Отгонбаяр усмехнулся, не обижаясь.

— Ладно-ладно. Мечтать ведь не запретишь.

— Ну, мечты у тебя, конечно, — фыркнула она, снова откидываясь на спину. — А у меня была своя. Стать самым метким стрелком в степи. Или хотя бы второй, после отца. Чтобы имени моего боялись, чтобы завидовали. Странные у нас были мечты.

Отгонбаяр пожал плечами, и травинка в его зубах качнулась.

— Не такие уж и странные. Ты почти всё выполнила.

— Почти. — Её голос стал мягче. — Но сейчас я просто хочу, чтобы было тихо. Без людей, которые смотрят на нас как на мясо и рабов. Без крови.

Он повернулся к ней.

— Вот бы каждый день так, — тихо сказала она.

Сулд подошла ближе, потёрлась мордой о плечо Отгонбаяра, и тот, не моргнув, потянулся и почесал ей шею. Алтанцэцэг смотрела на них и вдруг подумала, что именно в этот миг они и есть семья.

Батжаргал хмыкнул.

— Вы что, собрались остаться тут жить?

Они оба повернулись к нему и одновременно ответили:

— А что, плохая идея?

Мальчик пожал плечами и сунул себе в рот последний кусочек рыбы. Потом лёг на бок, подложив под голову куртку, и сказал:

— Скажите пусть Сулд не жует так громко.

Тепло солнца всё ещё ласкало кожу, но день начал клониться к вечеру. Алтанцэцэг медленно поднялась с камня, стряхнула с одежды песок и вздохнула — негромко, почти про себя.

— Пора, — сказала она, не оборачиваясь.

Слова прозвучали просто, без жалобы, но Отгонбаяр сразу понял: это не только о пути. Это про весь момент — что он заканчивается, как заканчивается короткое, драгоценное лето между двумя бесконечными зимами.

Он молча кивнул, поднялся с земли и, встряхнув волосы, потянулся к своей куртке. Сулд подошла ближе, вся ещё блестящая от воды, и фыркнула — словно в знак согласия.

— Ну всё, — сказал тот, подавляя смешок. — Наше великое очищение завершено.

— До следующего болота, — добавила Алтанцэцэг.

Они снова стали собираться: привычными движениями, без спешки, но с той внутренней настороженностью, что всегда приходит, когда нужно снова продолжить путь. Лёгкость никуда не исчезла — просто спряталась под кожей, затаилась в сердцах. Там, где живёт надежда.

Сулд уже стояла, готовая идти, поигрывая ухом и обнюхивая воздух. Её тёплая боковая тень ложилась на траву, длинная и спокойная.

Алтанцэцэг провела рукой по гриве, задержалась на секунду, потом стиснула пальцы в кулак. Она бросила взгляд на реку, на солнечные блики на воде, на те самые корни у берега, где всё было чуть-чуть по-домашнему.

— Запомни, — тихо сказала она, будто себе. — Тут было хорошо.

Никто не ответил, но в этом и не было нужды.

Они ушли обратно в лес, шагая по мягкой подстилке из хвои и прелых листьев. Позади осталась вода, блики, смех и Сулд, играющая в слабых речных волнах.

Позади остался день, который, возможно, они будут вспоминать всю жизнь. И солнце, пробивающееся сквозь ветви, провожало их молча, будто благословляя.