Танец шёлка и стрелы

Солнце поднималось над краем неба неспешно, как будто зевало после долгой зимней спячки. Оно не торопилось обжигать, не бросалось с резкой яркостью — только касалось земли мягкими золотыми ладонями, словно проверяя: можно ли уже согреть степь по-настоящему. Просторы тянулись до самого горизонта — бесконечные, будто мир вдруг стал шире, спокойнее, чище.

Весна здесь не приходила шумно. Она не рвалась — она возвращалась, как старая знакомая, немного осторожно. Степь медленно просыпалась от мороза: сухая трава начинала зеленеть, будто вспоминая, как это — жить. Сквозь неё пробивались пучки дикой полыни, терпкой, с пряным запахом, и первой весенней травы, мягкой, как подшерсток молодого козлёнка.

Вдалеке звенели крики журавлей — их стройные силуэты пересекали небо, как стрелы. Крики эхом отдавались в холмах, и от этого воздух казался не пустым, а наполненным жизнью. Степные жаворонки пели пронзительно, будто старались напомнить: не всё ещё потеряно.

На ветру колыхались невысокие кусты саксаула и караганы, ещё не полностью распустившиеся, но уже ожившие. Где-то между скал можно было увидеть первую верблюжью колючку — скромный знак того, что тепло пришло всерьёз и надолго. А между камней, у ручьёв, скрывались первые цветы — крошечные, почти незаметные, но упрямые. Как те, кто выжил.

Воздух был особенный — сухой, но тёплый, насыщенный ароматом земли, пепла и соли, чуть-чуть дымный от утреннего костра.

Прошёл почти месяц с той ночи, когда они украли мази у военной группы. За это время в степи сменился запах — от ледяного, морозного к чему-то более влажному, живому. Но в теле Алтанцэцэг всё ещё не стихала боль.

Её ожоги затянулись, но не стали прежней кожей. Раны больше не сочились, но каждый вечер, когда ветер проникал сквозь одежду, казалось, что всё горит снова. Кожа выглядела чужой: обтянувшие руки грубые пятна, неровные, местами тёмные. Она не всегда могла на неё смотреть. Как будто это были не её руки.

Алтанцэцэг больше не носила бинты днём. Только на ночь, когда боль становилась особенно острой и появлялась необходимость снова заматывать тряпки, пропитанные отваром трав. Она делала это молча, со сжатыми губами.

Она не говорила о боли. Не говорила, как просыпается в темноте от собственного крика, дрожа всем телом. Не рассказывала, как в голове снова и снова вспыхивает тот момент — огонь, звук, как будто кто-то хлопает в ладони прямо возле уха, запах горящей плоти. Она не могла больше смотреть на костры без судорожного вздоха, без того, чтобы сердце не дёрнулось в груди, как испуганный заяц.

Иногда ей казалось, что ожоги живут отдельно. Как паразит, как чужая жизнь внутри её. Она терпела. Молчала.

Зато Отгонбаяр знал. Он ничего не спрашивал, не пытался говорить с ней о произошедшем — но он знал. Он был рядом каждую ночь, когда она вскрикивала во сне. Просто садился ближе, иногда обнимая, просто чтобы она знала: он тут.

Утром он первым вставал, разводил костёр. Зная, что ей тяжело выносить запах дыма, делал это подальше, защищал пламя сложенными в полукруг камнями. Он стирал её бинты, когда думал, что она не видит. Он охотился, приносил мясо, выбирая лучшие куски для нее.

— Я бы и сама могла попасть, — усмехнулась Алтанцэцэг однажды, глядя, как он стреляет. — Прямо в глаз. Если бы только руки...

Она не договорила. Отгонбаяр не засмеялся. Просто кивнул. Он знал, что она скучает по стрельбе.

Алтанцэцэг стирала ладони о мох — от запаха, от воспоминаний, от боли. Она пила горький отвар из сушёных корней, даже не морщась. Она спала на голой земле, закутавшись в плащ, не жалуясь. Смотрела на небо и слушала птиц.

Весна в степи была особенной. Жестокой и прекрасной. И она, выжженная, поломанная, с лоскутками воли вместо сил — она была частью этой весны.

Она жила. И, может быть, когда-нибудь этого действительно будет достаточно.

***

Алтанцэцэг сидела на корточках, тяжело дыша. Локти опирались на колени, плечи опущены. Линия спины — как у уставшего зверя, притаившегося в траве. Её пальцы беззвучно сжимались в кулаки и разжимались, снова и снова. Мышцы тянуло, особенно в левой ладони, где кожа уже зажила — но под ней, казалось, что-то осталось чужим. Как будто тело теперь было не её. Тёплый ветер гладил лицо, но она не поднимала взгляда. Волосы были заплетены в одну толстую косу. Отгонбаяр всегда заплетал Алтанцэцэг, с тех пор как её ладони были ранены.

Всё казалось не тем: трава — слишком мягкой, воздух — слишком тёплым, тишина — слишком полной.

— Можешь уже не смотреть на меня так, — хрипло бросила она, не оборачиваясь.

Отгонбаяр стоял в паре шагов, под тенью старой лиственницы. Складки на его одежде были заломлены от долгого ношения, ремень сбит на бок. Но в его позе была какая-то тихая уверенность. Руки за спиной, взгляд спокоен — не осуждающий, просто наблюдающий.

— Я не смотрю, — отозвался он мягко. — Просто хочу быть рядом, если тебе станет немного легче.

Её губы дёрнулись, но усмешка не получилась.

— И вот ты тут, рядом с развалиной. Как милосердно.

Он не стал спорить. Вместо этого медленно подошёл ближе и поставил рядом с ней колчан. Кожа на нём потёрта, перья стрел немного растрёпаны.

— Попробуй. Только... просто возьми в руки. Без ожиданий. Это не экзамен, не бой. Это только ты и он.

Она долго не двигалась. Потом медленно — как будто её кто-то тянул за невидимую нить — протянула руку. Касание древка оказалось странно холодным. Пальцы вздрогнули. Она подняла лук и поднесла к лицу, будто желая узнать: он — тот же самый, или это просто копия?

— Раньше он был продолжением моей руки, — сказала она почти шёпотом. — А теперь... будто я держу чужую кость.

Он сел рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы быть теплом рядом с ней.

— Руки помнят. Даже если сердце боится. Оно не мешает — просто хочет, чтобы ты шла медленно.

Она посмотрела на него краем глаза. Отгонбаяр говорил просто, но без жалости. Словно действительно верил в то, что говорит.

— Ты хочешь, чтобы я снова стреляла. Скажи честно — ты просто хочешь, чтобы я стала полезной?

Он покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты снова чувствовала себя живой.

Пауза повисла между ними. Она не знала, что сказать. Только натянула тетиву. Рука дрожала. Натяжение не то — слабое, неуверенное. Как будто сама она — тень, не женщина, не воин.

— Я раньше могла попасть в глаз летящей птицы, пока была верхом на Сулд. Теперь едва могу удержать этот лук. Ты знаешь, как это ощущается? Когда каждое движение напоминает тебе, что ты — не ты?

Отгонбаяр помолчал немного, потом сказал:

— Знаю. По-своему. Не так, как ты, — но знаю. Это как потерять часть себя и продолжать ходить, будто всё в порядке. Только ты уже не идёшь, а тащишься.

Алтанцэцэг отвела взгляд.

— Мне стыдно, что я злюсь. Что мне больно. Я должна была быть сильной. Я ведь стреляла... Я была гордостью племени, гордостью семьи. А теперь... смотрю на тебя, и чувствую себя как девчонка, которую надо тащить за руку.

Он чуть сжал её плечо. Тепло ладони пробилось сквозь ткань.

— Ты имеешь право злиться. И страдать. И бояться. И всё это не делает тебя слабой.

Она молчала. Потом, не поднимая головы, тихо сказала:

— Я скучаю по себе. По той, которой была до.

Отгонбаяр кивнул, не требуя взгляда.

— А я — верю, что она всё ещё здесь. Просто ей нужно время. Ты не забыла, как дышать, как смеяться, как целиться. Просто забыла, что можешь себе это позволить.

Она вскинула лук. Рука снова дрожала. Но в этот раз — она не отвела взгляд. Она смотрела прямо в точку между двумя деревьями. Вдохнула. Натянула. Отпустила.

Стрела ушла чуть в сторону. Не в цель.

Отгонбаяр не стал говорить ничего. Только наклонился вперёд, взял одну из стрел и подал ей снова.

— Ещё раз?

Она посмотрела на друга. В уголке губ мелькнула улыбка.

— Только если ты не станешь потом хвастаться, что вернул к жизни Золотую Стрелу Степей.

— Обещаю. Буду вести себя скромно. Как настоящий герой и порядочный мужчина.

Алтанцэцэг рассмеялась. Тихо. Но искренне.

Она натянула тетиву — и сразу отпустила. Звук был глухим, почти жалким. Вздохнула зло. Слишком слабо. Рука подвела.

— Это не я. Это... — Она опустила лук и отвернулась. — Это какая-то обгоревшая тень. Ты зря тратишь на меня время, Отгонбаяр.

Он подошёл ближе, сел рядом. Не коснулся, просто оказался рядом — как делают те, кто не требует слов. Потом, молча, достал из-за пояса узкий свёрток бинтов и старую кожаную перчатку.

— Дай руку.

— Что ты делаешь? — Она прищурилась подозрительно.

— Я не могу заставить твою руку не болеть. Но я могу хотя бы сделать так, чтобы тебе не было так больно натягивать тетиву. Иначе ты в следующий раз просто вышвырнешь лук в реку и скажешь, что он тебя обидел.

— Звучит как план, — буркнула она, но руку протянула.

Он осторожно перевязал ей кисть и запястье. Его пальцы были тёплыми, движения — неспешными и точными. Когда он надел на неё перчатку, Алтанцэцэг чуть вздрогнула — от того, как привычно и непривычно это было одновременно.

— Теперь хотя бы не так режет? — спросил он.

— Меньше режет. Больше зудит. Как комар, которого нельзя убить, потому что он внутри тебя.

Отгонбаяр тихо рассмеялся.

— Ну, тогда ты на пути к выздоровлению. Если можешь сравнивать боль с комарами — значит, ещё есть силы.

— В следующий раз стрела полетит тебе в задницу.

— Главное — не в сердце.

Она замерла на секунду. Взглянула на него вскользь, будто ничего не было. Потом вскинула лук снова. Рука дрожала. Но в этот раз — она отпустила стрелу.

Мимо. Но почти.

И этого хватило, чтобы в её глазах мелькнула искра. Не победы — упрямства.

— Почти, — сказал он.

— Почти — это когда ворон пугается. Пока что — он может сидеть на месте и зевать.

Он протянул ей ещё одну стрелу.

— Тогда пусть зевает. Ты всё равно попадёшь. Вопрос времени.

Время незаметно ползло. После нескольких часов занятий Алтанцэцэг уже почти не чувствовала пальцев. Она снова и снова тянула тетиву, поднимала лук, стреляла — нет, не так, не туда, снова. То она, то Отгонбаяр отправлялись за стрелами, собирая их по рассеянному кругу, будто подбирали плоды с ветреного древа. Плечи ломило, а мышцы ныли.

— Если так пойдёт и дальше, у меня вся одежда мокрая будет — столько раз туда-сюда хожу, — пробурчала она, выпрямляясь с хрустом в спине.

— По крайней мере ты в форме, — не растерялся Отгонбаяр. — Вдруг завтра понадобится от врагов бегать.

Алтанцэцэг закатила глаза, но на губах у неё мелькнула почти непроизвольная улыбка.

Она проводила в этой рутине часы — и всё равно не могла отпустить разочарование. Её рука дрожала после десятка выстрелов, плечо ломило, а мышцы горели так, словно она никогда раньше не держала лук. Но она держала. Ещё как.

Золотая Стрела Степей. Та, кто могла попасть в цель с расстояния сотни шагов, при сильном ветре и находясь на скачущей лошади. В возрасте девяти лет.

Теперь же — дрожащие пальцы, слабые выстрелы, и Отгонбаяр, который, хоть и терпеливо, но всё равно смотрел с оттенком сочувствия.

Она ненавидела это сочувствие.

«Но если я сдамся сейчас... тогда для чего я вообще выжила?»

Когда солнце начало клониться к горизонту, они развели костёр далеко в чаще. Пламя пряталось среди поваленных стволов и широких листьев, как маленький зверёк, который боялся быть замеченным. Война не закончилась. Где-то по лесу всё ещё могли бродить вражеские разведчики, а может, и целые отряды. Быть незаметными было делом не просто осторожности — выживания.

Мясо, принесённое с последней добычи, они насадили на палки и обжаривали прямо над углями. Запах шёл густой, тёплый, с дымком — почти уютный, если бы не тень страха в каждой тишине.

Сулд лениво щипала траву чуть поодаль. Но как только почувствовала запах жареного, фыркнула, потрясла гривой и подошла ближе, стуча копытом по земле.

— Нет-нет, красавица, тебе не по чину мясо, — пробормотала Алтанцэцэг.

Рядом, под деревом, Батжаргал сидел, обняв колени. Он вертел в руках палку и ковырял свою порцию мяса.

— Ешь, — сказала Алтанцэцэг, присаживаясь рядом.

Он поднял глаза, прищурился — молча, как всегда, с этой своей утомлённой внимательностью. Отломил кусочек поджаренного мяса, понюхал, будто сомневался, съедобно ли, и неторопливо начал жевать. Алтанцэцэг, не дожидаясь, пока он что-то скажет, наклонилась и ловко поправила ворот его рубахи. Пальцы действовали машинально — будто это нечто привычное, рутинное.

— Ты выглядишь как будто в жидкой грязи извалялся, Батжаргал, — сказала она, выпрямляясь. Тут же поморщилась, удивившись собственной мягкости — и движению, и интонации.

Батжаргал чуть склонил голову, посмотрел на неё сбоку, спокойно:

— А ты выглядишь как человек, который всё ещё верит, что его никто не видит.

Она метнула в него взгляд, вздёрнула брови, а потом хмыкнула и молча сунула ему последний кусок мяса, который держала на ладони. Он принял его.

— Не привыкай... Просто у тебя руки грязнее, и всё равно съешь, — пробормотала она, отводя глаза в сторону.

Сулд в этот момент фыркнула, громко, почти осуждающе, и притопнула копытом.

— Вот видишь, даже Сулд понимает, кто у нас тут главный по заботе, — вздохнула Алтанцэцэг, откидываясь назад. — Если начнёшь ныть, я тебя к ней отправлю. Пусть сама кормит.

Кобылица фыркнула снова, встряхнула гривой и, не дождавшись приглашения, принялась жевать траву — всё-таки настоящая семья не бывает без упрямого, но любимого животного.

Они сидели у маленького костра, который прятали в тени леса. Всё было слишком спокойно, почти нереально тихо — но в этой тишине таился уют. Что-то домашнее. Как в детстве, когда мир кажется немного больше и немного добрее.

«Если бы не война», подумала Алтанцэцэг. «Если бы только не война.»