Танец шёлка и стрелы

Ботгор сар[1] вступил в свои права — не бурно, а как-то мягко, по-домашнему. С каждым днём зелени становилось больше: деревья, когда-то голые и угрюмые, теперь шумели молодой листвой. Под ногами — мягкая подстилка из прелых листьев, влажная от утренней росы. Птицы кричали с верхушек деревьев, воздух звенел весной.

( 1 - «Месяц жеребят» время, когда рождаются жеребята, май).

Алтанцэцэг шла первой, проверяя тропу. За плечами лук, рядом — Отгонбаяр, а чуть поодаль, сосредоточенно ступая, шагал Батжаргал. Он не жаловался, но тяжесть пути всё равно ложилась на его плечи. Иногда он замирал, чтобы послушать щебет или разглядеть необычный цветок. В такие моменты Алтанцэцэг бросала взгляд через плечо — не торопила.

Шли они вдоль старой охотничьей тропы. То узкой, заросшей, то неожиданно расширяющейся. Пейзажи менялись каждый день. Один день — сухой, с золотым светом, проникающим сквозь верхушки деревьев. Следующий — серый, туманный, с запахом мокрой земли и перегноя.

Иногда им попадалась дичь — кролик, куропатка, однажды даже кабан, которого они обошли стороной, опасаясь шума и следов. Каждый выстрел из лука, каждый хруст ветки под ногой — казался чем-то, что может выдать их. У костра по вечерам пахло не только дымом и хвоей, но и напряжением, осторожной тишиной между словами.

Алтанцэцэг реже ворчала, но чаще молча вслушивалась — в шорохи, в скрипы, в отдалённые трели птиц, которые вдруг обрывались, как будто лес что-то заметил раньше них. Иногда она просыпалась среди ночи — резко, со стуком сердца, с рукой, тянущейся к кинжалу.

Сулд шагала уверенно, но даже она стала будто настороженнее. Оглядывалась чаще, уши дёргались на каждый хруст. В её гриве запутались репейники, но кобыла не жаловалась — только фыркала, если Батжаргал пытался её расчесать.

Разговоры стали короче, сдержаннее. О войне говорили не напрямую, но часто — шёпотом, через воспоминания. Кто как бежал, кого не хватило у последнего перекрёстка. Кто ещё мог выжить. Иногда они спорили, куда безопаснее идти — по старым дорогам или наоборот, в чаще. Тропа становилась узкой, лес — тише, но и тревожнее. Тот самый туман теперь казался не просто влажным воздухом, а чем-то, что могло скрывать за собой человека с оружием.

Тропа уходила вверх, и на самом её гребне, между стволами молодых сосен, Отгонбаяр вдруг резко поднял руку. Алтанцэцэг и Батжаргал тут же остановились.

— Смотри, — прошептал Отгонбаяр, указав пальцем в сторону расщелины между холмами.

Тонкая, почти неразличимая струйка дыма поднималась вверх, растворяясь в светлом небе. Её легко было бы не заметить, если бы не ветер — он дунул в спину, и дым слегка качнулся влево, показав себя полностью. Ни запаха, ни шума. Только движение воздуха, слишком упорядоченное для дикого леса.

Алтанцэцэг медленно выдохнула.

— Это не костёр сгоревшего дерева. Кто-то готовит.

— Или сушит одежду. Или греется, — добавил Отгонбаяр.

Они переглянулись.

— Зачем при такой погоде греться? — приподняла бровь Алтанцэцэг.

— Мы не знаем, кто это. Может быть, такие же, как мы... — начал Батжаргал, но Алтанцэцэг отрицательно качнула головой:

— Или солдаты. Или хуже.

Дальше они говорили жестами. Расходились по сторонам, как учили в детстве на охоте — медленно, без лишнего шума, держась в тени.

Алтанцэцэг скользила вдоль оврага. В руках — тетива уже натянута, стрела готова. Её шаг был почти бесшумен. Слева, в десяти шагах, она мельком заметила Отгонбаяра — он двигался параллельно, чуть выше по склону, но также — как тень.

За последние дни она держала лук едва ли не чаще, чем моргала. Отгонбаяр гонял её от рассвета до заката: хват, натяжение, прицел. Иногда она ругалась — иногда даже всерьёз. Но каждый раз возвращалась. Потому что стрельба снова становилась частью её, потому что это давало чувство, что она не потеряна, не разрушена до конца.

Руки всё ещё болели, особенно в холодные утра или после долгих переходов, но кожа затянулась, движения стали выносимыми. Иногда пальцы дрожали от старого страха — особенно, если пахло гарью. Но дрожь проходила.

Попадания... теперь они случались. Не каждый раз. Далеко не каждый... Но достаточно, чтобы сердце сжималось от упрямой радости. Она не была собой — Золотой стрелой Степей — но эта часть её начинала возрождаться.

Шум листвы. Скрип ветки. Всё это теперь воспринималось как возможная угроза. Каждый шаг был как выдох. И каждый вдох — как натяжение тетивы.

Поляна появилась резко. Низкие кедры и заросли хвоща расступились, открывая клочок выжженной земли, усыпанной пеплом. Костёр ещё дымился — над обугленными ветками ползли струйки серого дыма, тёплый и терпкий запах жжёного мяса щипал ноздри. В углу валялась разорванная кожаная фляга, рядом — нож со следами засохшей крови. Кто-то был здесь. Совсем недавно.

Алтанцэцэг прижалась к стволу дерева. Лук в руках. Вдох — и шаг вперёд.

И в тот миг:
Хруст.
Свист.
Щелчок тетивы — не их.

Стрелы ударили в землю прямо перед ногами. Ещё две — в ствол дерева рядом с Отгонбаяром.

Сулд взвизгнула, шарахнулась вбок, чуть не сорвав повод.

— Нэ... не двигайся! Руки вверх! Быстро! — голос с резким, уродливо выломанным акцентом. Речь резалась, как нож по дереву. Не их язык — искажённый, топорный, злой.

Алтанцэцэг резко обернулась — и замерла.

Ветки шевелились. Над ними, по кругу — в кронах деревьев — силуэты. Луки, направленные вниз.
Чужие лица. Загрязнённые, злые, измождённые. Латанные куртки. Кожа грубая, натянутая. В глазах — злость, как у загнанного зверя.

— Бросай! Лук... бросай, сука! — крик, почти истеричный.

Алтанцэцэг не сразу поняла, что делает. Просто — мышцы сработали раньше сознания. Как только лук выпал из рук, она рванулась вперёд — к Отгонбаяру, к его худым плечам, к рукам, всё ещё поднятым вверх.

— Не трогайте его! — голос сорвался в крик, хриплый, почти звериный. Она даже не помнила, когда в последний раз кричала.

Но шаг сделать не успела.

— Стой! ТЫ не ходи! — с деревьев, сверху, кто-то почти спрыгнул, треск веток, шорох сухих лап.
И сразу — удар в спину. Не сильный, но достаточно, чтобы сбить дыхание. Её вдавило лицом в землю. Мокрый мох. Запах гниющей листвы и глины. В волосах застряла трава. Кто-то поставил ногу ей между лопатками — вес, давление. Страх.

Где-то сбоку Сулд заржала, резкий, пугающий звук. Кобыла дёргалась на месте, кто-то держал повод.

Отгонбаяр успел повернуть голову — она видела его глаза. Он хотел крикнуть ей, что всё хорошо. Но не успел. Рядом снова натянулась тетива.

— Шепни — и в шею пущу... — кто-то прошипел, и на ухо пахнуло потом, кислым вином и старым металлом.

Алтанцэцэг замерла.

Лицо в земле. Боль в груди от удержанного вдоха. Сердце не билось — грохотало.

Она не увидела, как Батжаргала увели в сторону. Не услышала, как Сулд перестала рваться. Только земля под щекой — влажная, мягкая, будто могла поглотить её целиком.

— Держать на принцеле, но не стрелять. — раздался чей-то приказ. Язык травяных равнин.

Алтанцэцэг резко повернула голову на бок, пытаясь осмотреться.

— Прошу... — голос Алтанцэцэг был хриплым. — Мы не враги. Мы не шпионы!

Сначала — тишина. Затем — шорох, шаги. Из тени деревьев вышла женщина: высокая, с лицом, исцарапанным холодом и временем. Волосы заплетены в две косы. Плечи в чьей-то старой броне, на запястьях — несколько свежих шрамов.

Женщина остановилась перед ними.

— Имя. — приказ. Никаких приветствий. Ни "кто вы", ни "откуда".

— Баттул Алтанцэцэг, — медленно произнесла девушка. — Это мой брат — Батжаргал. А тот что повыше — Батмонх Отгонбаяр. Мы из семьи кагана племени Тэнгрин. Мой отец – Баттул Хутула.

В этот момент несколько луков поднялись выше. Кто-то в темноте деревьев прошипел:

— Лжешь!

Алтанцэцэг торопливо качнула головой:

— Я клянусь! Мы смогли спастись при первой атаке!

Женщина не моргнула. Только шагнула ближе. Теперь она стояла так близко, что Алтанцэцэг могла различить грязь под её ногтями.

— Все говорят, что вы мертвы. Вся земля гудит от этой вести. Вас сожгли. Вы — пепел. ­— незнакомка перевела взгляд на руки Алтанцэцэг.

Отгонбаяр впервые заговорил:

— В поселении которое было нам временным пристанищем... Шатёр подожгли, но мы смогли выбраться потому что несколько балок прогнили и мы смогли их сломать! Но старшая дочь кагана, Баттул Наидвар, сгорела заживо. Она не смогла выбраться, потому что была беременна.

Он шагнул вперёд — и сразу получил удар. Сухой, резкий — костяшками в скулу. Не от неё. Из-за спины вынырнул парень, молодой, с грязными руками и острыми глазами. Отгонбаяр пошатнулся, но не упал.

Женщина смотрела на него. Очень долго.

— Вонь горелого мяса шла оттуда три дня. Кости хрустели под ногами. Хижина вспыхнула, как сушёная трава. Если твои слова это ложь — я отрежу тебе язык, мальчик.

Он вытер кровь с губы и медленно поднял руки. Показывая — он не враг. Но страх в нём был живой, животный, липкий.

Алтанцэцэг заговорила наконец. Голос её был хриплым:

— Пожалуйста... Мы не знали, кто вы. Мы увидели дым. Мы голодны. Мы не шпионы, клянусь!

Женщина смотрела на неё. Долго. Потом щёлкнула пальцами — звук, как хлыст. Из леса, как тени, вышли люди. Один — старик с перебитым ухом — остановился перед ними.

— Если вы и правда из рода кагана... — он сплюнул в сторону. — Докажите. Или умрите здесь, как и положено лжецам.

В этот момент лес замолчал. Даже птицы исчезли из воздуха.

Женщина молчала. Секунды растягивались. От её взгляда хотелось отводить глаза, но Алтанцэцэг упрямо смотрела прямо.

— Покажи. — короткий, как выстрел, приказ.

— Что? — выдохнула Алтанцэцэг, не сразу понимая.

— Ты говоришь, что ты — дочь кагана. Покажи знак рода.

Слова повисли в воздухе. Где-то слева снова заржала Сулд.

Алтанцэцэг медленно кивнула.

— Сейчас... она на пояснице.

Женщина не ответила, но чуть раздвинула плечами — жест, как сигнал. Те, кто держал Алтанцэцэг, чуть отступили, хотя натянутые тетивы не опустили.

Под взглядами повстанцев Алтанцэцэг выпрямилась. На верхней части её тела была только длинная рубашка, перехваченная у талии кожаным поясом — слишком жарко для лишней одежды, да и запасной у них всё равно не было. Рубашка плотно облепляла плечи и спину, ткань внизу была изорвана и обожжена, местами насквозь пропитана засохшей грязью и кровью. Она медленно повернулась боком и приподняла её подол, обнажая поясницу. На коже — выжженная, уже начавшая совсем немного светлеть от времени татуировка: символ клана Кагана, сложный узор, похожий то ли на солнце, то ли на расправившего крылья орла.

Один из воинов чуть подался вперёд, будто не веря глазам.

Отгонбаяр молча шагнул рядом, расстегнул ворот и распахнул рубашку — на груди, под ключицами, виднелась такая же татуировка, но без верхнего витка — знак низшего статуса, всадника.

Батжаргал колебался, но потом повторил его движение. Его татуировка была почти копией узора на Алтанцэцэг, только чуть меньше и более чёткая — на юной коже всё ещё свежо отпечатанная.

Женщина долго смотрела на татуировку. Глаза у неё были узкие, как прорези в маске, и в них читалось что-то неуловимо личное. Не страх, не сомнение, не почтение — скорее... проверка. Словно она сравнивала эту метку с чем-то в памяти, с образом, давно вырезанным из плоти воспоминаний.

Наконец она сделала короткий жест.

Из боковой тени вышел мужчина. Седой, с плоским, будто водная гладь лицом. Щека — порезанная шрамом, глаза цвета стали, волосы, собранные в хвост, в которых не было ни одного чёрного волоса.

Он остановился перед Алтанцэцэг, чуть склонив голову. Не в знак уважения — скорее, в изучении. Затем перевёл взгляд на татуировку.

— Я знал твоего отца, — тихо сказал он.

Голос — шершавый, будто у дерева, которое говорит впервые за сто лет. Но в нём не было хрипоты. Только сила.

— Хутула... Он был бурей. Не дрался зря, но уж если встал — землю трясло. Всегда шёл вперёд, никогда не отступал. Добрый, но несгибаемый. И жену свою, Амаржаргал, любил так, что вся орда завидовала. И всё же — хребет у него был железный, таким не приказываешь. Ты в него. Видно. Взглядом таким же режешь.

Алтанцэцэг не знала, что сказать. Слова застряли в горле. Но в груди что-то защемило — не больно, а как от глубокой памяти. Она бы сейчас отдала всё, чтоб вся её семья была жива.

Он перевёл взгляд на остальных:

— Они не обязаны объяснять, почему не сгорели. Огонь их не взял. Значит, Тэнгри ещё не всё сказал.

Кто-то хмыкнул. Кто-то фыркнул. Но больше никто не спорил.

Тетивы начали ослабевать. Луки опускались — медленно, неохотно, как если бы руки ещё не решили, стоит ли им отпускать старую ярость. Несколько человек переглянулись. Кто-то опустил копьё, кто-то отошёл в сторону. Только один юноша всё ещё держал кинжал, будто не знал, как его класть обратно.

Женщина — та, что принимала решение — кивнула Эсэгэну.

— Проведите их. Глаза завязать на путь. Пусть отдохнут под деревьями. Еды не давать, пока не поговорим.

Эсэгэн коротко качнул головой.

Дальше была дорога.

Их вели мимо костров, мимо глаз, мимо стужи людского недоверия. Повстанцы расступались, но не отводили взглядов. Каждое движение — как пульс: напряжённый, тяжелый. Алтанцэцэг чувствовала, как за спиной отзывается каждая походка. Каждое неловкое движение — как вспышка в темноте. Их было не так много, человек тридцать.

Сулд фыркала. Она шла неспокойно — сдержанно, но неспокойно. Хвост дёргался, уши были насторожены. Её бок дрожал, будто в ней рождалось напряжение, которое не знало выхода.

— Таких почти не осталось, — бросил один из охранявших. Молодой, с едва начавшимися усами.

Сулд выгнула шею, будто услышала. Молодой отшатнулся на полшага, и кто-то из старших усмехнулся.

— Не тронь. Укусы таких — больнее чем глубокие порезы.

Их привели на северную кромку лагеря, туда, где деревья были реже, и над головой открывался скошенный купол из зелёных облаков листвы. Там уже лежало несколько плоских камней, спиленные брёвна и пара шерстяных подстилок — явно бывших когда-то куртками. Никаких шатров, никаких стен.

Один из проводников кивнул:

— Здесь. До вечера — пусть отдыхают. А дальше будет видно.

Алтанцэцэг села первой. Сулд осталась стоять рядом, как страж. Отгонбаяр — встал у дерева, смотрел на всех кругом. Батжаргал — присел на корточки, молча.

Они не разговаривали. Только дышали. Только слушали, как вокруг трещат ветки, как щёлкают языки костров, как ветер перебирает чужие слова.

Никто не улыбался. Никто не смеялся. Но им уже не целили в сердце стрелами.

Эсэгэн задумчиво провёл пальцами по бороде, прищурившись на троицу.

— Сколько вам лет? — спросил он резко, будто взвешивая, не врёт ли кто.

— Четырнадцать, — почти хором ответили Алтанцэцэг и Отгонбаяр.

— Восемь, — сказал Батжаргал и гордо расправил плечи.

— Малые вы ещё. А уже по лесам скачете... — Он хмыкнул. — Род-то у вас весомый, а вот силы — хрупкие. Таким детям как вы нечего делать на войне. Сожалею вашим утратам семей.

Он глянул на затянувшиеся раны на ладонях Алтанцэцэг.

— Ты же и есть Золотая стрела степей? Слыхал о тебе. Говорили, в десять ты стреляла, будто дух ветра за плечом сидит. А сейчас?

Алтанцэцэг, не опуская взгляда, кивнула:

— Сейчас хуже. Но руки — не всё.

— А что ещё можешь?

— Что угодно. Стратегия, дозор, разведка, работа с лошадьми. Слух, глаз — острые. Умею прятаться. Умею ждать. И я могу стрелять... Даже если не так точно как раньше.

Отгонбаяр добавил, поручаясь за Алтанцэцэг:

— Она не бросит. Мы оба не бросим. Я тоже умею много чего. Мы вам пригодимся.

Повернулся к ним снова, на прощание:

— У нас проверяют действия. Завтра увидим, кто вы на деле. Пусть не поможет ни кровь, ни слухи.