Танец шёлка и стрелы

Время потеряло смысл. Прошла неделя, может больше, но ни один день не отличался от другого. Лес, холод, голод – вот всё, что осталось от их жизни.

Снег под ногами стал рыхлым, он уже не хрустел, как раньше. Теперь он проваливался, соскальзывал, открывая под собой чёрные корни деревьев, впившиеся в замёрзшую землю. Иногда под слоем льда скрывались лужицы талой воды, и стоило ступить неосторожно – ноги сразу промокали, а холод пробирался до самых костей.

Они шли медленно. Слишком медленно.

Алтанцэцэг едва держалась на ногах, ноги подкашивались, тело с каждым шагом становилось тяжелее. Боль в ладонях пульсировала с каждым движением, отдавалась до самых плеч. Кожа натянулась, воспалённая, горячая, покрытая болезненными трещинами, из которых то и дело сочилась сукровица. Зуд был мучительным, но любое прикосновение приносило невыносимую боль — резкую, словно раскалённое лезвие вонзалось в самые нервы.

Она пыталась держать узду Сулд, но пальцы не слушались, дрожали, соскальзывали. Поводья резали повреждённую кожу, а каждая попытка сжать их сильнее превращалась в пытку. Она стиснула зубы, но Отгонбаяр всё равно заметил. Он замечал, как она вздрагивает, как едва заметно морщится от боли, как напряжены её плечи. Как её губы сжаты до бела.. Он видел всё. И от этого внутри него закипал гнев.

Гнев на себя. На то, что он не мог ничем ей помочь.

Алтанцэцэг не могла даже погладить свою лошадь.

Сулд шла рядом, её дыхание тёплым облаком растворялось в холодном воздухе. Она чувствовала боль хозяйки. Иногда фырчала, наклоняла голову ближе, словно пытаясь прижаться к ней, но Алтанцэцэг не могла. Она смотрела на её блестящую чёрную гриву, на глаза, полные понимания, и сердце сжималось в тоске.

Она всегда могла положить руку на морду Сулд, всегда гладила её, когда было страшно или тяжело. А теперь... теперь даже это ей недоступно.

Но ведь не только это...

Как она будет стрелять с такими руками?

Мысль ударила, как удар кнута.

Она — Золотая стрела степей. Она держала лук с тех пор, как помнит себя, её пальцы знали его изгибы, натяжение тетивы было ей родным, как дыхание. Она попадала в цель, даже если ветер рвал одежду, даже если ночь скрывала врагов. Она была быстрой, ловкой. Она была лучшей.

А теперь? Теперь она даже поесть сама не может.

На глаза навернулись слёзы, но она быстро моргнула, загоняя их обратно. Слёзы ничего не изменят.

Отгонбаяр не мог позволить ей вот так идти. Он не мог позволить ей разрушаться.

Когда они остановились на привал, он снова занял своё место рядом с ней. Как и каждую ночь. Сулд стояла неподалёку, но не уходила, словно охраняла их.

— Дай мне посмотреть, — его голос был тихим, но твёрдым. Не просьба — требование.

Алтанцэцэг сначала хотела отказаться. Хотела сказать, что всё в порядке, что нечего трогать её руки, но сил не осталось даже на ложь. Она просто опустила взгляд и протянула ему ладони.

Отгонбаяр развязывал повязки осторожно, но даже так это было пыткой. Липкая ткань прилипла к ранам, от каждого движения кожа натягивалась, рвалась. Он старался быть осторожным, но не мог избежать боли.

Когда бинты упали на землю, он задержал дыхание.

Ладони Алтанцэцэг были ужасны. Покрасневшая, воспалённая кожа в трещинах и язвах, места, где ожоги слиплись в неровные рубцы, и самые страшные — те участки, где раны ещё не зажили, где ткань оставалась сырой, открытой, с сочащейся кровью и гноем. Запах стоял тяжелый, болезненный. Она не могла пользоваться руками. Даже просто держать их в воздухе было пыткой.

— Я сделаю, что смогу, — пробормотал Отгонбаяр, сжимая зубы. Он чувствовал, как тяжелеют его руки, как внутри поднимается отчаяние.

Он опустил ладони в снег, набрал полный пригоршни, и затем медленно, осторожно прижал его к её рукам. Холод пронзил кожу, Алтанцэцэг дёрнулась, но не убрала руки. Дышала глубоко, ровно, не позволяла себе даже звука, хоть губы побелели от напряжения.

Он сменил снег, снова приложил. Кожа покрылась каплями талой воды, смешавшейся с кровью. Он не знал, поможет ли это, но хоть так он мог облегчить её боль.

— Ты должна потерпеть, — сказал он. — Я найду травы. Завтра.

Она не ответила. Только посмотрела на Сулд, которая всё так же стояла рядом.

Отгонбаяр заметил это и накрыл её руки своими. Осторожно, бережно, как будто держал не обожжённую плоть, а что-то бесценное. Едва касался...

— Они заживут, — тихо сказал он. — Ты будешь снова держать лук. Снова стрелять. Я обещаю.

Она вздохнула, дрогнула, но не ответила. Он видел — она не верила ему.

Но он верил. И если бы мог, отдал бы всё, лишь бы сделать это правдой.

Принцесса отвернулась. Алтанцэцэг снова ловит себя на том, что смотрит на Батжаргала.

Она делает это постоянно. Даже когда не хочет. Даже когда пытается сосредоточиться на собственных шагах, на дыхании, на боли, что разливается по телу огнём. Её взгляд всё равно ищет его.

Он не просто молчит. Он будто исчезает. Исчезает в самом себе, в этой тишине, которая стала его единственной оболочкой. В его движениях нет детской неуклюжести, нет капризов, нет ни одной эмоции. Только шаг за шагом, рука, сжимающая гриву Сулд, и пустота в глазах. Он не выглядит ребёнком.

И это пугает её до дрожи.

Перед глазами вспыхивает воспоминание. Совсем недавнее, но кажущееся нереальным. Наидвар, мягко поправляющая его волосы, её тёплая улыбка, когда он бормотал во сне. Она всегда знала, как успокоить его, всегда знала, что сказать. Даже когда он капризничал, даже когда ревел от испуга, её голос был для него якорем.

Теперь его некому успокоить. Теперь всё это исчезло.

Теперь он – её ответственность.

Эта мысль давит на неё сильнее, чем физическая боль.

Ожоги, порезы, ноющая усталость – всё это ничто по сравнению с грузом, который осел у неё в груди. Что, если она не справится? Что, если она сделает что-то не так? Что, если потеряет его так же, как потеряла почти всю семью?

Её горло сжимается. Она заставляет себя дышать глубже, но воздух словно не доходит до лёгких.

Она не мать. Она его старшая сестра. Но теперь она единственная из его кровных родных, кто может его защитить.

Единственная, кто может его спасти.

Алтанцэцэг сглатывает, чувствуя горечь во рту. Её пальцы судорожно сжимаются, но боль в ладонях заставляет её резко выдохнуть.

Недавние воспоминания проносятся у неё в голове. Теперь Батжаргал идёт чуть впереди, и от этого внутри всё переворачивается. Он всегда был сзади. Всегда держал её за рукав, всегда искал её взгляд, прежде чем сделать шаг. Теперь же он просто идёт. Не потому что уверен. Потому что ему больше незачем тянуться к кому-то. Будто некому держать его за руку.

Ему восемь.

Восемь.

А он шагает, как человек, у которого уже не осталось причин останавливаться.

Алтанцэцэг кусает губу. Если бы она могла, она бы обняла его. Сказала бы что-нибудь — хоть что-нибудь. Но язык прилип к нёбу, мысли разбиваются о страх.

Она должна что-то сказать. Должна сделать хоть что-то.

— Батжаргал, — её голос звучит слишком глухо, слишком натянуто.

Мальчик не поворачивается. Только сжимает гриву Сулд чуть крепче.

— Ты замёрз? — спрашивает она, хотя знает, что это не тот вопрос, который должна задать.

— Нет, — его голос тихий, чужой.

Она сжимает пальцы в кулак и сразу же жалеет об этом — боль пронзает её ладони, заставляя морщиться.

— Если будет холодно, скажи мне, хорошо?

Он кивает, но ничего не говорит.

Её взгляд скользит по нему, пытаясь увидеть хоть намёк на эмоцию. Хоть что-то. Но он остаётся пустым.

«Я не справлюсь».

Мысль врезается в неё, оставляя внутри ледяной след. Она не знает, как быть матерью. Она не знает, как успокаивать. Она не Наидвар.

Но если она не справится... кто тогда?

Отгонбаяр?

Она переводит взгляд на него. Отгонбаяр не только её друг. Он не просто мальчик, которого она знала всю жизнь. Он был там всегда. Везде. Он был рядом, когда она впервые упала с лошади. Был рядом, когда они вдвоём охотились в детстве. Когда она разбивала колени, когда она дралась, когда Наидвар смеялась, наказывая их за какой-то новый проступок. Когда ещё Амаржаргал была жива...

Он тоже её семья. Не по крови, но по сердцу.

Но он такой же ребёнок, как и она. Только четырнадцать. Всего на несколько месяцев младше. Они оба стали слишком взрослыми в ту ночь, когда остались одни. Вся его семья погибла ещё при первой атаке, когда Хутула повёл воинов защитить их земли.

И если она позволит ему взять на себя всю тяжесть... если она даст ему одному тащить их троих — что с ним станет?

Это должна быть она.

— Батжаргал... — она делает ещё одну попытку, но голос предаёт её, срывается на глухой шёпот.

Она видит, как он напрягает плечи. Он слышит её. Но он не отвечает. Не сейчас. Может, и никогда.

Алтанцэцэг опускает голову.

***

Отгонбаяр заметил это ещё вечером.

Как её взгляд постоянно задерживался на Батжаргале, как в её глазах появлялось что-то неуловимое — смесь вины, боли и беспокойства. Он видел, как её пальцы едва заметно сжимались, когда мальчик проходил мимо, как она делала движение, будто хотела что-то сказать... но замолкала, не находя слов.

Он ничего не сказал.

Той ночью, когда все улеглись, он не спал. Просто лежал с открытыми глазами, вглядываясь в силуэты рядом. В огонь, который медленно догорал, в застывшее лицо Алтанцэцэг, в Батжаргала, который спал, свернувшись в плотный комок.

На следующий день он заговорил первым.

Её шаги становились тяжелее. Земля под ногами была неровной, снег то сжимался под тяжестью, то предательски оседал, проваливаясь. Дыхание Алтанцэцэг сбилось, но она шла молча, стиснув зубы. Она привыкла терпеть боль, но он всё равно замечал, как она напрягается, как иногда её пальцы судорожно стискивают ткань одежды, как плечи вздрагивают при каждом резком движении.

Он не стал ждать, пока она сама скажет.

— Садись на лошадь. — Его голос прозвучал твёрдо, без места для возражений.

Она мотнула головой, не сбавляя шаг.

— Нет. Ты устал. Ты и так делаешь всё...

Он нахмурился, но не стал перебивать сразу. Подождал. Несколько шагов, несколько глубоких вдохов. Затем сказал мягче, но не менее настойчиво:

— Алтанцэцэг, хватит.

Она замерла. Не потому, что собиралась послушаться, а потому, что его голос звучал слишком серьёзно. Она посмотрела на него — и в его глазах увидела не раздражение, не усталость. Заботу.

— Если ты упадёшь, кто будет заботиться о Батжаргале? — продолжил он. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты держишься? Как тебя трясёт, когда ты думаешь, что никто не смотрит?

Она резко отвернулась, но он не дал ей уйти дальше. Подошёл ближе, взял её за руку — осторожно, но крепко. Почувствовал, как она вздрогнула, но не отдёрнулась.

— Садись, — повторил он тише. — Пожалуйста.

Она глубоко вдохнула, сжала челюсти. Сулд стояла рядом, переступая копытами с таким достоинством, будто была выше всех мирских проблем. Её грива слегка развевалась на ветру, а уши чуть дёрнулись, когда Алтанцэцэг бросила на неё взгляд. Лошадь не торопила, не требовала, но в воздухе читалось явное: "Ты уже должна знать, что я всегда права. Просто садись, гордячка".

Её тёмные глаза смотрели на хозяйку с тем же спокойствием, с каким она смотрела на то, как ветер гнул деревья, на проливные дожди, на долгие пути без отдыха. Сулд не знала слов, но знала истину — и сейчас она давала Алтанцэцэг время, но не сомневалась, что в конце концов та сдастся.

Алтанцэцэг посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнула боль. Она знала, что Сулд всё понимает.

— Я даже погладить её не могу, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — А ты хочешь, чтобы я сидела в седле, как беспомощная? Как обуза?

Отгонбаяр покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты осталась жива. — В его голосе не было ни капли раздражения. Только усталость. Только искреннее желание помочь. — Я не могу потерять тебя. Ты понимаешь это?

Она смотрела на него, а затем на свои ладони. Они были забинтованы, скрытые под слоями ткани, но он знал — она помнила, какие они под ними. Видела их в своей голове.

Она была Золотой стрелой степей. Была тем, кто держал лук с раннего детства. А теперь даже уздечку удержать не могла.

— Я справлюсь, — тихо сказала она, но голос её дрогнул.

Отгонбаяр чуть сильнее сжал её пальцы.

— Конечно, справишься. Но не сегодня. Сегодня тебе нужно просто дать себе передышку.

Она закрыла глаза. Он видел, как она борется с собой. Как ненавидит себя за эту слабость. Но в конце концов она сдалась. Не потому, что он заставил её. А потому, что поняла: он прав.

Медленно, словно её ноги налились свинцом, она позволила ему помочь ей подняться в седло. Её руки дрожали, когда она устраивалась, но она не произнесла ни звука. Только опустила голову, позволяя себе эту малую слабость.

Отгонбаяр отступил на шаг, наблюдая за ней, а затем кивнул.

— Так-то лучше, — пробормотал он. — Теперь можешь хотя бы ругать меня сверху.

Он надеялся, что она улыбнётся, но она только смотрела вперёд, словно в пустоту. Он знал, что это не пройдёт сразу. Знал, что боль внутри неё — намного глубже, чем раны на руках.

Но это был первый шаг.

Мэн Юэ есть что сказать: Я очень люблю Сулд. Я очень люблю лошадей в принципе. Они такие крутые, но я каталась на них всего несколько раз в жизни. Если у меня когда-то будет лошадь... Я хочу чтоб она была как Сулд.