Танец шёлка и стрелы

Алтанцэцэг приходит в себя не от тепла, а от холода. Он пробирается под одежду, касается кожи, проникает внутрь, сковывает кости. Её дыхание рваное, неглубокое, а лёгкие ноют, будто их выжгли изнутри. Каждый вдох даётся с трудом. Тело словно не принадлежит ей. Оно тяжёлое, разбитое, чужое.

Кто-то касается её лица. Тёплая ладонь ложится на её щёку, осторожно, несмело. В голосе, полном усталости и тревоги, звучит знакомый тон:

— Ты здесь?

Ей кажется, что она всё ещё в шатре. Запах дыма стелется вокруг, едкий, въевшийся в кожу, в волосы. Она всё ещё слышит треск огня, крики... голос Наидвар. Наидвар. Её сердце болезненно сжимается. Она хочет позвать её, но губы не двигаются. Горло сжимает, словно на него давит невидимый обруч.

Но запах другой.

Хвойный, свежий. Запах леса.

Где огонь? Где... Наидвар?

Она снова не может выбраться из кошмара. Вот же, вчера её сестра была тут.. Жива. Всё оборвалось столь внезапно. Алтанцэцэг всё ещё не может всё полностью осознать.

Её веки дрожат, с трудом поднимаясь. Мир плывёт перед глазами. Лес. Костёр. Чьи-то силуэты. Она слабо шевелится, пытаясь понять, что происходит.

— Осторожно, — звук становится ближе.

Тот же голос, но теперь он звучит иначе. Устало, выжато, слишком натянуто. Кто-то придерживает её за плечи, не давая резко двинуться.

— Не двигайся. Тебе нужно прийти в себя.

Алтанцэцэг знает этот голос. Знает его с детства.

— Отгон... — она пытается произнести его имя, но выходит лишь хрип, будто её горло всё ещё забито дымом.

Тепло рядом. Оно не даёт ей снова утонуть в пустоте.

Она чувствует, как что-то касается её губ. Что-то холодное, мокрое. Вода.

— Пей, — шёпотом говорит Отгонбаяр.

Алтанцэцэг не двигается, но он осторожно наклоняет ей голову вперёд, позволяя каплям стекать в её пересохшее горло. Вода кажется ледяной, но она жадно ловит её губами, как человек, умирающий в пустыне. Кажется, что она пьёт вечность, но на самом деле — всего несколько глотков. Отгонбаяр отводит флягу.

— Тихо... не спеши.

Её дыхание сбивается, она пытается сглотнуть и закашливается. Отгонбаяр аккуратно придерживает её, его руки сильные, но мягкие. Он ждал, когда она очнётся, и теперь не собирается дать ей снова провалиться в забытьё.

— Нужно сесть, — он говорит это осторожно, словно боится её напугать. — Я помогу.

Она не отвечает, но он медленно, терпеливо проводит рукой за её спиной, чуть приподнимая её. Движение болезненное, тело ломит, но он не торопится, давая ей привыкнуть.

Когда она, наконец, оказывается в полу-лежа, её голова тяжело опускается ему на плечо. Он не двигается. Просто ждёт, пока она снова начнёт дышать ровнее.

Алтанэцэг моргает, привыкая к темноте.

Перед глазами — очертания леса. Чёрные силуэты деревьев, мрак между ними.

Воздух влажный, пахнет хвоей, землёй, гарью, которая всё ещё преследует её даже здесь.

Её пальцы шевелятся, находят под собой что-то шероховатое, грубое. Накидка. Отгонбаяр накрыл её, когда она спала.

Она медленно поворачивает голову.

Батжаргал. Он сидит неподвижно, свернувшись в комок, его тонкие плечи чуть подрагивают, но в остальном, он не двигается. Он не спит. Только смотрит в пустоту, как будто боится моргнуть и оказаться в другом месте. В том самом, где всё закончилось.

С другой стороны — Отгонбаяр. Он смотрит на неё, и его глаза красные от недосыпа, голос хриплый, уставший. Но когда он встречает её взгляд, на его губах мелькает слабая улыбка.

Она открывает рот, пытаясь спросить, где они, но голос не слушается её. Только слабый, едва различимый выдох.

Отгонбаяр замечает. Наклоняется ближе.

— Мы в лесу. Далеко от деревни.

Алтанцэцэг пытается осмыслить это. Она и так знала, что они в лесу. Что они ушли. Но деревня...

Она переводит взгляд на Батжаргала. Тот даже не шевельнулся.

— Он не спит? — шёпотом спрашивает она.

Отгонбаяр качает головой.

— Даже не говорит.

Он сдвигается ближе, стараясь не напугать Алтанцэцэг. Медленно, без лишних движений, словно боится, что она может рассыпаться прямо у него в руках.

— Тебе больно? — Глупый вопрос, он знает ответ. Но ему нужно, чтобы она заговорила. Хоть что-то сказала.

Алтанцэцэг не отвечает.

Конечно, ей больно.

Отгонбаяр сглатывает и осторожно берёт её за руку. Её пальцы словно тени от самой себя — тонкие, измождённые, будто высохшие листья, которые рассыплются от одного прикосновения. Кожа пересохла, потрескалась, её едва прикрывает неровная корка запёкшейся крови. Он почти не чувствует её веса, словно держит лишь воздух.

Он касается её кожи кончиками пальцев, боясь причинить ещё больше боли, но даже этого достаточно, чтобы она дёрнулась. Вздох прорывается сквозь её зубы — короткий, рваный, словно лезвие прошло по внутренностям.

Под самодельной повязкой скрывается нечто невыносимое.

Кожа вздута пузырями, в одних местах покрыта рваными трещинами, откуда сочится густая, желтоватая жидкость, в других — обнажённое мясо, пульсирующее под натянутыми остатками обожжённого эпидермиса. Там, где ожог прошёл глубже, ткани омертвели, потрескались, словно пережаренный кусок мяса, и только слабые следы крови показывают, что внутри ещё есть жизнь.

Отгонбаяр задерживает дыхание. В горле поднимается тошнота. Грудь сжимает ледяной ужас. Он не может отвести взгляд, не может осознать до конца, что её тело стало полем пытки, что пламя не просто обожгло её — оно выжгло куски её сущности, оставив только обугленные остатки.

В одном месте кожа разошлась так глубоко, что сквозь рваные края виднеется красная, влажная плоть. По краям раны кожа отслаивается, как тонкие лоскуты старого пергамента.

Огонь сделал её плоть хрупкой, ломкой. Любое движение приносит невыносимую боль. Любое прикосновение — пытка. Если они не сделают ничего... если не найдут способ помочь...

Он резко отдёргивает руки, боясь причинить ещё больший вред. Его пальцы дрожат, но он заставляет себя говорить.

— Алтанцэцэг... — его голос хриплый, сдавленный. — Тебе нужно потерпеть... Мы что-нибудь придумаем.

— Мне нужно что-то сделать, — Паниковать нельзя. Нельзя. Если он потеряет голову, то кто тогда поможет?

Алтанцэцэг закрывает глаза, словно пытаясь отгородиться от реальности. Её дыхание неровное, слабое, почти бесшумное. Она не хочет говорить. Не хочет слушать. Её тело дрожит от холода, но ещё больше — от боли.

— Ты ведь не лекарь, — наконец шепчет она.

— Но и не труп, — резко отвечает Отгонбаяр. — А если не очистить это — ты станешь им.

Он хочет, чтобы его голос звучал уверенно, но страх разъедает его изнутри, душит, сжимает грудь ледяным кулаком. Ему страшно. До безумия страшно. Он понятия не имеет, что делать. Но если он ничего не сделает... то никто не сделает.

Нужны лекарства. Нужна чистая вода. Нужно хоть что-то, что поможет остановить воспаление. Но у них ничего нет.

Он не лекарь. Не целитель. Не знахарь. Он не умеет спасать жизни. Войны и охота — да, он к этому готовился. Он знает, как убивать, как следить за следами, как стрелять первым. Но он никогда не сталкивался с чем-то подобным. Никогда раньше не чувствовал такого ужаса перед чужими ранами.

Где достать всё необходимое?

Мысли мечуттся, как загнанные звери. Уцелели ли запасы в деревне? Маловероятно. Там, где они были, остались только пепел и смерть. Может, ближайшее поселение? Но они не могут рисковать, показываться на людях, когда солдаты, возможно, прочёсывают местность.

Лес?

Его пальцы сжимаются в кулаки. Есть травы, которые могут снять жар, уменьшить боль. Корни, что помогают от гнили в ранах. Но он не знает, какие именно. Он не знахарь, не лекарь. Он всего лишь... мальчишка, который сейчас делает вид, что знает, что делать.

Он снова смотрит на неё.

Она кажется такой слабой, такой маленькой. Это не та Алтанцэцэг, которая всегда с гордостью держала спину прямо и была непоколебима, словно камень, не позволяла себе быть уязвимой. Сейчас её глаза полны не страха, а чего-то ещё хуже — обречённости. Как будто она уже смирилась с тем, что умрет.

Отгонбаяр стискивает зубы. Нет. Он не позволит ей умереть.

Руки дрожат, когда он осторожно касается её ладони. Подушечки пальцев встречаются с засохшей кровью, с рваными краями ожогов. Он знает, что должен сменить эти повязки. Знает, что будет больно. Ей. Ему. Обоим.

— Я сделаю это быстро, — его голос хриплый, напряжённый. Он не уверен, что говорит это ей или себе.

Алтанцэцэг не отвечает, только чуть сильнее сжимает челюсти. Она понимает, что выбора у них нет.

Отгонбаяр сглатывает, переводит дыхание. Он должен быть спокойным. Уверенным. Хоть внутри всё трещит по швам, хоть руки дрожат, он не имеет права показывать слабость. Если он растеряется, Алтанцэцэг решит, что всё действительно безнадёжно.

Он смотрит на её ладони. Ожоги уродливы, раны открытые, из некоторых сочится сукровица. Он должен что-то сделать. Прямо сейчас.

Снег.

Вода чистая, но жидкость — это то, чего у них нет. Впрочем, снег — это тоже вода. Холодный, белый, он хрустит под его пальцами, когда он собирает его в ладонь, утрамбовывает в плотный комок. Главное — не переусердствовать. Он не должен причинить ещё больше боли.

— Дыши, — тихо говорит он, погружая её обожжённые ладони в снег. — Это поможет. Немного.

Алтанцэцэг резче втягивает воздух, когда холод касается разъярённой кожи. Отгонбаяр видит, как у неё дрожат губы, но она не отдёргивает руки. Терпит.

Он сменяет снег, прикладывает новый слой, стараясь не касаться мест, где кожа уже облезла, где огонь оставил только красное, болезненное мясо. Алтанцэцэг молчит, только глаза её закрыты крепко, а мышцы на лице напряжены, будто каждое его движение — удар кинжала.

— Всё нормально, — говорит он, хотя сам не уверен, правда это или ложь. — Мы справимся. Просто ещё немного.

Пока снег тает на её ранах, он лихорадочно перебирает в памяти названия трав, что могут помочь. Что растёт в этом месяце? Он вспоминает рассказы Курты, которого когда-то слушал вполуха, не думая, что эти знания могут спасти кому-то жизнь.

Тысячелистник? Нет, он появится позже. Подорожник? Весной он ещё слишком слаб. Берёза... Берёзовые почки! Её можно найти даже сейчас. Она горькая, но её сок очищает раны и снимает воспаление.

— Я найду нужные травы, — он говорит скорее себе, чем ей. — Нужно только немного берёзовых почек... и... может быть, хвоя поможет.

Она не отвечает, но он знает, что она слышит.

Снег тает на её коже, стекая ледяными каплями, смешиваясь с запёкшейся кровью, очищая раны от пепла и сажи. Отгонбаяр наблюдает, как грязь смывается, оставляя после себя красную, воспалённую плоть, и сжимает зубы, пытаясь не думать о том, как больно ей сейчас. Он повторяет процедуру снова и снова, даже когда его собственные пальцы уже онемели от холода, даже когда каждое движение даётся всё тяжелее.

— Если тебе больно, скажи мне, — тихо говорит он, но в ответ слышит лишь её тяжёлый вдох.

Она молчит. Снова тихо терпит.

Когда снег на его ладонях становится красным, он останавливается.

Хватит ли у него времени найти всё это? Сейчас он может только одно — перевязать её ладони заново. Бережно, осторожно, как если бы касался чего-то бесценного, он наматывает ткань на её ладони, прикрывая раны. Не слишком туго, чтобы не задеть повреждённую кожу, но достаточно плотно, чтобы защитить.

— Вот так, — его голос мягкий, почти тёплый. — Потерпи. Всё будет хорошо.

Он сам не верит в эти слова. Но сейчас это единственное, что он может ей дать.

— Я думал, — хрипло произносит он, завязывая первый узел, — что мы будем умирать вместе.

Алтанцэцэг приоткрывает глаза. В её взгляде нет удивления, нет испуга — только усталость, глубокая, всепоглощающая.

— А вместо этого, — продолжает он, пытаясь улыбнуться, но губы не слушаются, — я заворачиваю тебя, как новорождённое дитя в шкуры.

Она не улыбается в ответ. Только смотрит на него, долго, пристально, словно пытаясь что-то понять.

— Значит, я выживу? — её голос слабый, но в нём слышится нечто большее, чем просто вопрос. Как будто она не уверена, хочет ли услышать ответ.

Он завязывает последний узел, аккуратно расправляет бинты, словно от этого зависит её жизнь. Может, так оно и есть.

— Да, — отвечает он, и в этих словах звучит всё — страх, выдох облегчения, упрямство.

Он не позволит ей умереть.

После перевязки ран Отгонбаяр наконец поднимает голову и смотрит на Батжаргала. Он всё время молчал, словно его и не было. Не двигался, не шевелился, не ел. Просто сидел, обняв колени, уставившись в пустоту. Отгонбаяр чувствует, как по спине пробегает холод. Это тишина — неправильная, тяжёлая, пустая. Тишина, в которой теряются люди.

— Батжаргал, иди сюда, — говорит он, но мальчик даже не моргает.

Отгонбаяр сжимает кулаки.

— Батжаргал.

Ничего. Ни единого движения.

Алтанцэцэг впервые поворачивается к нему и понимает, что именно её всегда пугало больше всего. Не страх, не боль, не кровь. А это. Пустота.

Батжаргал потерял не только сестру. Он потерял самого себя.

Ему восемь лет. Он слишком мал, чтобы осознать до конца, но достаточно взрослый, чтобы понять. Наидвар была единственной матерью которую он знал. И теперь её нет. Остался только холодный воздух, мёртвый взгляд и эта бездонная пропасть, в которую он погружается с каждой минутой.

Алтанцэцэг хочет сказать ему что-то. Сказать, что он не один. Что она рядом. Но слова застревают в горле. Её собственная боль сковывает её, не даёт дышать, не даёт думать. Как она может заботиться о нём, если сама едва держится на ногах?

Тогда говорит Отгонбаяр. Бросает в костёр ветку, смотрит на огонь, пытается говорить просто, спокойно, словно ничего не произошло.

— Завтра найдём тебе еды, Батжаргал.

Тишина.

— Ты ведь не хочешь умереть, да?

Никакой реакции.

— Тогда скажи хоть слово.

Ему хочется его встряхнуть. Закричать. Сделать хоть что-то, чтобы вытащить его из этой бездны, в которую он падает. Но он знает, что это не поможет. Знает, что боль не утихнет за один день.

Батжаргал наконец поднимает голову.

Отгонбаяр чувствует, как в груди разрастается тяжесть. Этот мальчик умирает, но не телом. И если они ничего не сделают, однажды он просто не проснётся. Не потому, что его тело откажется жить, а потому, что жить не захочет он сам.

Алтанцэцэг знает, что теперь она должна заботиться о нём. Но она не может. Не сейчас.

Поэтому это делает Отгонбаяр.

Он кладёт руку на плечо мальчика — не сильно, не навязчиво, но достаточно, чтобы тот почувствовал тепло.

Отгонбаяр смотрит на него, а затем на Алтанцэцэг. Она закрыла глаза, но он знает — она не спит.

Он делает глубокий вдох, стискивает зубы.

Теперь он отвечает за них обоих.

— Батжаргал, — мягко говорит он. — Ты ведь не один. Мы здесь. Алтанцэцэг здесь. Я здесь.

Тишина.

Он сглатывает. Пробует снова.

— Я знаю, что больно. Что страшно. Я знаю, что ты не хочешь говорить. И что, может быть, тебе кажется, будто ничего больше не имеет смысла.

Батжаргал не отвечает, но его плечи слегка вздрагивают. Это что-то. Это не пустота.

Отгонбаяр осторожно придвигается ближе, но больше не прикасается.

— Когда я был младше, я потерял брата. Он был старше меня. Мне казалось, что без него я сам наполовину умер. Что он был частью меня, а теперь её просто нет.

Батжаргал смотрит в землю, но слушает. Отгонбаяр это чувствует. Это не просто тишина. Это ожидание.

— Я тогда тоже молчал, — продолжает он. — Очень долго. Все вокруг что-то говорили, что-то делали. Но мне казалось, что всё это не важно, потому что брата больше нет, а значит, ничего не имеет смысла.

Батжаргал медленно поднимает голову. В его глазах всё ещё тьма, но теперь там есть что-то ещё. Что-то, что цепляется за слова Отгонбаяра.

— Но однажды я понял одну вещь, — Отгонбаяр чуть улыбается, но улыбка выходит горькой. — Мой брат не хотел бы, чтобы я просто сидел и ждал смерти. Он хотел бы, чтобы я жил. Чтобы я ел, спал, смеялся, дрался, охотился. Чтобы я продолжал идти вперёд. Потому что, если я остановлюсь, его жизнь тоже исчезнет. А пока я живу — он живёт со мной. В моей памяти. В моих мыслях.

Он замолкает, давая Батжаргалу время переварить сказанное. Проходят долгие секунды.

— Как долго ты молчал? — вдруг тихо спрашивает Батжаргал. Голос его слабый, словно он сам удивляется, что говорит.

Отгонбаяр улыбается чуть шире.

— Год, — честно отвечает он. — А потом один человек сказал мне, что если я буду молчать вечно, то никто никогда не узнает, каким был мой брат. И мне стало страшно. Потому что я не хотел, чтобы он был забыт.

Батжаргал хмурится, опускает голову. Пальцы снова сжимаются в ткани плаща.

— Я не хочу забывать Наидвар, — шёпотом говорит он.

Отгонбаяр кивает.

— Тогда расскажи мне о ней.

Тишина. Но теперь это не пустота. Это обдумывание. Это шаг.

Проходит ещё немного времени, прежде чем Батжаргал тихо говорит:

— Она пела мне перед сном.

Отгонбаяр молчит, давая ему возможность продолжить. Батжаргал сжимает губы, взгляд снова пустеет, но он уже не в той пропасти, что раньше. Он здесь. Он борется.

— Я помню её голос, — продолжает он. — Он был... тёплый. Не такой, как у других женщин. Когда я засыпал, она гладила меня по волосам... Я скучаю по ней.

— Расскажи мне ещё, — говорит Отгонбаяр.

Батжаргал глубоко вздыхает, начинает плакать. Не так как другие дети. Довольно тихо. А затем, едва слышно, продолжает. И в этот момент Отгонбаяр знает: он спас его. По крайней мере, сегодня.