Танец шёлка и стрелы

Темнота. Пустота.

Холод пробирается в тело, липкий, удушающий, как тени, что цепляются за её сознание. Он заполняет каждую клетку, вгрызается в кости, сковывает дыхание. Алтанцэцэг будто тонет в вязком, беспросветном безмолвии. Боль — далёкая, не её, чужая, как будто принадлежит миру по ту сторону её разума. Или нет? Или только ей?

Голос. Дрожащий, тягучий, ломкий. Он пробивается сквозь темноту, но рассыпается пеплом, сливаясь с гулом в голове. Её зовут. Кто-то зовёт. Кто-то пытается вернуть её назад. Но слова исчезают, тонут, оставляя только глухую пустоту.

Рывок. Что-то удерживает её, не даёт упасть в бездну. Кожа, тепло, запах пота и крови, запах снега. Лошадь. Её лошадь.

Алтанцэцэг приоткрывает глаза. Свет багровых углей в её памяти сливается с чёрной ночью, затянутой свинцовыми облаками. Ветер рвёт её дыхание, хлещет по лицу. Всё качается, дрожит, плывёт. Она не понимает, где находится, зачем ещё жива. Она хочет закрыть глаза, уйти туда, где нет страха, где нет этой адской, нестерпимой пустоты.

Но тепло рядом. Кто-то держит её.

— Алтанцэцэг, — голос Отгонбаяра. Глухой, тревожный, израненный. Он звучит так, словно ему сейчас больно. Словно он тоже горит в этом пламени.

Она пытается ответить, но горло сжимается. Воздуха нет. В лёгких — уголь, раскалённый и мёртвый.

Запах пепла.

Её тело сотрясается. Судорожный вздох прорывается сквозь пересохшие губы, и с ним вспыхивают воспоминания.

Крик. Горячий, рвущий воздух.

Наидвар. Её голос. Её последние слова.

Алтанцэцэг всхлипывает, но слёз нет. Только ледяная пустота. Только агония, что вонзается в неё, разрывает её, разрывает на части.

Она дёргается, пытаясь вырваться. Ей нужно назад! Нужно туда, где пламя, где крики, где Наидвар... где она могла бы спасти её. Где она должна была спасти её.

— Спокойно! — Отгонбаяр сжимает её крепче. — Ты в безопасности! Всё уже...

Он замолкает. Потому что он знает. Они оба знают. Ничего не кончилось. Всё только начинается.

Алтанцэцэг дрожит. Её тело не слушается, истощённое, сломленное. Она больше не пытается вырваться. Она больше ничего не может.

Они спаслись.

Она жива.

Но Наидвар нет. Наидвар больше нет. И её ребёнка тоже...

Когда сознание Алтанцэцэг проясняется, первое, что она видит, — Батжаргала.

Он сидит впереди, обнимая шею Сулд, его маленькие пальцы сжимаются в спутанной гриве. Он не дрожит. Он не плачет. Он не говорит. Просто смотрит перед собой пустым, мёртвым взглядом, которого не должно быть у восьмилетнего ребёнка.

Его губы потрескались от холода, кожа кажется почти синей в лунном свете. Но он не шевелится.

— Батжаргал... — голос Алтанцэцэг хриплый, сорванный.

Мальчик не реагирует.

Она хочет дотронуться до него, но её руки не слушаются.

Боль вспыхивает внезапно.

Словно лезвие, она прорезает её тело, разрывая сознание на мгновенные вспышки чувств. Алтанцэцэг пытается вдохнуть, но воздух будто не достигает лёгких. Она слабо шевелит пальцами — и не чувствует их. Только тупая, пульсирующая боль в руках, в плечах, в спине. В груди словно застыло что-то тяжёлое, что давит, мешая дышать.

Она не сразу вспоминает, почему.

Мир вокруг колышется, размытый и чужой. Густой запах гари царапает горло, в ушах звенит тишина — та самая тишина, которая приходит после крика. Медленно, слишком медленно в голове восстают образы.

Огонь. Красный, жадный, обжигающий кожу.

Падающие балки. Рёв пламени, раскалывающий воздух.

Запах палёной кожи. Чужой и свой одновременно.

Крик. Такой громкий, что заглушает всё. Такой пронзительный, что разрывает сердце.

Её крик.

И тихий голос Наидвар. Такой тихий...

Алтанцэцэг резко выдыхает, но это похоже на удушье. Её пальцы сжимаются, но она не чувствует их. Её тело пытается восстать, но вместо этого она содрогается от боли. Веки дрожат, отказываясь подниматься, но ей не нужно видеть, чтобы знать.

Она жива.

А Наидвар — нет.

Её дыхание сбивается. Грудь сдавливает спазм, похожий на беззвучный всхлип. Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Это не может быть реальностью. Её плечи начинают дрожать, но она не замечает этого. В ушах всё ещё звенит, а в груди поднимается нестерпимый ужас.

Почему она не может слышать её голос?

Почему всё так тихо?

— Наидвар... — звук собственного голоса режет слух. Он хриплый, слабый, почти неразличимый. Словно не её.

Она пытается подняться в седле. Медленно, слишком медленно, опираясь на обожжённые ладони. В глазах темнеет, перед лицом вспыхивают багровые пятна. Боль скручивает её позвоночник, сжимает рёбра в тиски. Ей хочется закричать, но вместо этого из горла вырывается лишь глухой стон.

Пальцы дрожат на тёплом теле Сулд, но Алтанцэцэг не чувствует шерсти под ладонями. Холод сковал тело, но ей кажется, что он идёт не от зимнего ветра, а изнутри, откуда-то из глубины, откуда теперь вытекло всё тепло. Она слышит глухие удары копыт по земле, ощущает, как Отгонбаяр ведёт лошадь через лес. Они ушли далеко от огня. Далеко от развалин. Но её разум остался там.

Перед глазами вспыхивает пепел.

Чёрные хлопья медленно оседают на землю, кружатся в воздухе, оседают на коже, на волосах, забиваются в рот, мешая дышать. Она хватает воздух, но вместо него в лёгкие проникает гарь, вязкая, обжигающая, как раскалённое железо. Алтанцэцэг судорожно моргает, но картинка не исчезает. Она не в лесу. Она там. В огне.

Наидвар зовёт её.

Крик — он разрывает пространство, сотрясает воздух, пронзает до самых костей. Он звучит так ясно, будто бы сестра прямо за её спиной, стоит только обернуться. Алтанцэцэг хочет повернуться. Она должна. Она должна увидеть её. Её руки поднимаются, но не находят ничего. Пустота. Только снег. Только ледяной ветер, который уносит её голос в никуда.

«Нет!»

Кто-то удерживает её, не давая соскользнуть из седла. Кто-то что-то говорит, но это всего лишь шум, ничего не значащий, далекий, будто слова доносятся сквозь толщу воды. Она содрогается, дрожь сотрясает её плечи. И вдруг она снова там.

Горящие балки падают, медленно, словно деревья под топором. Огонь подбирается к ногам, крадётся, жадно облизывая воздух, пожирая всё на своём пути. Запах палёной кожи. Треск ломающихся досок. И тень, опрокинутая светом пламени, та, что больше не движется.

«Наидвар!»

Ноги не слушаются, тело парализовано страхом, но она всё равно пытается шагнуть вперёд. Крик вырывается из её горла, но не достигает сестры. Он тонет в шуме пожара, глохнет в треске огня.

— Она не здесь, — голос Отгонбаяра звучит резко, и она осознаёт, что он настоящий. Он рядом. Он говорит ей что-то ещё, но слова снова не имеют смысла. Весь мир — это лишь обугленные руины и пустота, поглотившая всё, что она любила.

Она снова захлёбывается воздухом, судорожно хватая ртом пустоту. Всё это неправда. Всё это должно быть неправдой. Но перед глазами снова и снова вспыхивает один и тот же образ.

Она зажмуривается, но даже в темноте этот образ не исчезает. Он отпечатался в её сознании, прожёг её изнутри, как пламя.

Когда она открывает глаза, перед ней снова лес. Тёмный, холодный, безмолвный. Только дыхание Сулд, только тяжёлые шаги, только голос Отгонбаяра, зовущий её по имени.

Но внутри неё всё ещё пылает огонь, ледяное пламя.

Тепло исчезает. Холод пробирается в грудь.

Алтанцэцэг не сразу понимает, что рука Отгонбаяра крепче сжимает её, удерживая в седле. Её мысли всё ещё тонут в огне, в голосе Наидвар, в раскалённом пепле, который никак не оставляет её в покое. Она не знает, куда они идут, не знает, как долго они уже в пути. В ушах стоит глухой звон, и этот мир кажется ей размытым и несуществующим.

— Всё в порядке, — голос Отгонбаяра звучит приглушённо, но его слова будто проходят мимо неё. Пустой звук, не имеющий смысла.

Нет. Это ложь.

Она не отвечает. Даже не поднимает голову. Она не видит его, не видит лес, не видит ничего, кроме тьмы, которая продолжает сжиматься вокруг неё, будто пытается поглотить.

Он что-то говорит ещё, но она не слышит.

Они уходят далеко.

Позади остаётся дымящийся ад, шатёр, который был для них пристанищем. Теперь он всего лишь пепел и руины, место, куда нельзя вернуться.

Отгонбаяр ведёт лошадь дальше, туда, где ветер не такой резкий, где деревья и камни создают укрытие. Где они смогут остановиться.

Сулд фыркает, встряхивая гривой, почувствовав передышку. Но Алтанцэцэг не реагирует.

Она не замечает, как лошадь перестаёт идти. Не замечает, как воздух вокруг них становится чуть тише, как ветер больше не хлещет кожу, словно кнутом.

— Мы здесь, — тихо говорит Отгонбаяр, прежде чем коснуться её предплечья. — Ты можешь слезть?

Алтанцэцэг не отвечает. Она сидит в седле неподвижно, её руки ослабленно лежат на шерсти лошади.

Отгонбаяр прикусывает губу. Он медлит лишь мгновение, затем осторожно, осторожнее, чем когда-либо, тянет её вниз. Она не сопротивляется. Но как только её ноги касаются земли, её тело сдаётся. Она оседает в снег, как будто перерезанная кукла, лишённая всех нитей.

Отгонбаяр быстро опускается рядом. Его руки инстинктивно тянутся, чтобы поддержать её, но она уже не пытается подняться. Она не борется. Она не двигается. Просто сидит. Просто смотрит в пустоту. Будто её больше нет.

Батжаргал спускается сам, осторожно, сжав в маленьких пальцах край своей одежды. Он смотрит на сестру. Его губы дрожат. Но он ничего не говорит. Его маленькие руки судорожно сжимаются в кулаки. Он не знает, что делать.

Отгонбаяр смотрит на неё, затем на Батжаргала. Затем на тёмное небо. Он резко развернулся, доставая кремень. Ему нужно тепло. Им всем нужно тепло.

Пальцы дрожат, но он пытается не обращать внимания. Пламя вспыхивает. Маленькое и слабое. Отгонбаяр заботится о нём, словно о ребёнке, подбрасывает сухие ветки, оберегает его от ветра.

Но его мысли — не о костре. Он думает о ней. Об Алтанцэцэг.

Он растирает замёрзшие руки, пытаясь прогнать дрожь.

— Ты должна согреться, — говорит он, не отрываясь от огня. Его голос звучит чуть грубее, чем он хочет. Не от злости. От беспомощности.

— Тебе холодно?

Тишина. Она молчит. Отгонбаяр всё понимает.

— Алтанцэцэг? — Он стискивает зубы. Подавляет дрожь в голосе. Заставляет себя не паниковать.

Парень резко снимает с себя верхний слой одежды и аккуратно набрасывает её на плечи Алтанцэцэг. Она не реагирует.

Отгонбаяр осторожно касается её предплечья, чуть сжимает.

— Ты здесь, — шепчет он. Почти умоляюще.

Её губы приоткрываются, но из них не выходит ни слова.

Отгонбаяр смотрит на её руки. Они неподвижны, бесполезны, разорены болью. Кожа содрана до мяса, ногти сломаны, под ними засохшая кровь. Ожоги, рваные порезы, запёкшиеся рубцы. Её плечо тоже повреждено — кровь засохла тёмным пятном на ткани, впиталась в одежду, врезалась в её тело, как память о том, что было.

Он не знает, что делать.

У него нет лекарств. Нет бинтов. Только его руки и его желание хоть как-то помочь.

«Как?»

Отгонбаяр глубоко вдыхает, прикрывая глаза. Он пытается вспомнить, чему учила его мать, что когда-то слышал от стариков, что видел у раненых воинов. Он ищет ответ в собственной памяти, но там только пепел, крики, запах гари. Там нет ответа. Только вина.

Он медленно разрывает край своей одежды, превращая её в грубые повязки. Они не помогут. Он знает, что это бесполезно, что она всё равно будет страдать. Но хотя бы это. Хотя бы так.

Он осторожно берёт её руку.

Тёплая. Горячая. Но не потому, что в ней есть жизнь, а потому, что ожоги впитали жар в себя. Он касается её пальцев, пытаясь не надавить, не причинить новой боли. Алтанцэцэг даже не вздрагивает. Она не смотрит на него, не замечает его усилий. Просто сидит, уставившись в пламя, как будто там, в огне, всё ещё горит что-то, чего он не видит.

Он мягко обматывает её ладони, следя, чтобы ткань не давила слишком сильно. Её кожа кажется слишком тонкой, слишком хрупкой.

— Прости, — шепчет он. Сам не знает, за что. За то, что не может сделать больше? За то, что они оба живы?

Она не отвечает.

По её щекам медленно катятся слёзы. Ей больно. И ожоги причиняют боль, и потеря сестры. Но когда Отгонбаяр на мгновение задерживает взгляд на её лице, она отворачивается, скрывая слёзы в тени. Он не замечает их.

Отгонбаяр сглатывает, пытаясь удержать в себе всё, что клокочет в груди. Он должен быть сильным. Должен. Но, глядя на её руки, на её лицо, в котором не осталось ничего живого, он чувствует, как внутри что-то ломается.

Как лечить раны, если сердце уже не бьётся?

Отгонбаяр достаёт из-за пазухи кусок сушёного мяса. Он твёрдый, немного заветренный — но другого у них нет. Он кладёт его на ладонь и протягивает Батжаргалу.

— Поешь.

Мальчик не двигается. Его глаза, полные пустоты, смотрят в землю. Он даже не делает попытки взять еду. Только сжимает руки в кулаки, тонкие пальцы побелели от напряжения.

— Тебе нужно поесть, — мягко, но настойчиво говорит Отгонбаяр.

Батжаргал медленно качает головой. Его губы чуть дрожат, но он молчит.

Отгонбаяр смотрит на него долго, прежде чем вздохнуть и убрать мясо.

— Хорошо...

Он не будет заставлять. Но голод никуда не денется. Он знает, что через несколько часов мальчик ослабнет ещё больше.

Тишина повисает над ними, только потрескивание костра нарушает её. Отгонбаяр выжидает. Не двигается, не говорит больше ничего. И когда проходит ещё несколько минут, Батжаргал медленно, нерешительно протягивает руку.

— Совсем чуть-чуть... — шёпотом говорит он.

Отгонбаяр не отвечает. Просто снова протягивает мясо. Мальчик берёт маленький кусочек, зажимает его в ладони, но не ест сразу. Он держит его, будто не уверен, что хочет, чтобы он исчез у него во рту. А потом медленно, неохотно начинает жевать.

Отгонбаяр опускает взгляд на свои запасы. Их мало. Катастрофически мало. Это мясо он добыл с трудом ещё в поселении, и его не хватит надолго. В идеале нужно было бы растянуть его на неделю, но...

Он смотрит на Алтанцэцэг.

Она всё ещё сидит, недвижимая и пустая.

Отгонбаяр разрывает кусочек мяса и протягивает его ей.

— Ты тоже должна поесть.

Она снова молчит.

— Алтанцэцэг, — настойчивее повторяет он. — Возьми.

Её пальцы не двигаются. Тогда он осторожно подносит мясо к её губам, почти заставляя её есть.

Она не сопротивляется. Не открывает рта сразу, но и не отталкивает его. Только когда вкус соли касается её губ, она машинально, без осознания, делает крошечный укус.

Отгонбаяр наблюдает за ней, а затем опускает глаза. Он знает, что так дальше нельзя. Запасы заканчиваются, а впереди — дни, недели, может, месяцы без нормальной еды.

Но сейчас хотя бы они поели. Хотя бы немного. И этого на сегодня должно быть достаточно.