Танец шёлка и стрелы

Юхуа сидела у окна, её взгляд был устремлён в сад, где холодный вечерний ветер играл с красными лентами, повязанными на тонких, тёмных ветвях сливового дерева. Ленты колыхались, будто кто-то невидимый тянул за них, но ни одна не срывалась, лишь дрожали, сопротивляясь порывам.

День клонился к вечеру, но солнце не согревало. Его свет, бледный и усталый, ложился на каменные плиты террасы, вычерчивая длинные тени, простирающиеся сквозь окна её покоев.

В последнее время ничто не приносило уюта.

Стопки бумаг на низком столе были в беспорядке. Она не спала почти всю ночь, разбирая отчёты, просматривая показания, перечитывая бесконечные строки официальных докладов и личных заметок. Каждый факт, каждая деталь должны были сложиться в картину, но вместо этого они разрастались в беспокойство, покрывая её разум липкой паутиной тревожных догадок.

Евнух Ли.

Каждое новое свидетельство, каждая строчка расследования, каждый новый слух — всё указывало на него. Слишком много совпадений. Слишком много нитей, ведущих к одному человеку.

Юхуа провела ладонью по виску, ощущая, как пульсирует кровь.

Её размышления прервал звук шагов.

Дверь покоев приоткрылась, и внутрь ступила Фэн Ли.

Её движения были бесшумными, как и положено служанке, но Юхуа почувствовала, что что-то не так. Фэн Ли никогда не задерживалась на пороге, не колебалась, прежде чем заговорить.

Но сейчас она остановилась, склонив голову, а её пальцы чуть заметно вцепились в ткань рукавов.

— Ваше Высочество...

Чэн Юхуа не повернула головы.

— Что?

Её голос был ровным, но в воздухе уже повисла невысказанная тревога.

Фэн Ли глубоко вдохнула, будто собираясь сказать нечто, что сама не хотела произносить.

— У меня плохие вести.

Тон её голоса оставался сдержанным, но Юхуа сразу заметила едва уловимую неуверенность, которой никогда раньше в ней не было.

Чэн Юхуа медленно моргнула.

— Говори.

Фэн Ли опустила голову ещё ниже, но от этого её голос прозвучал чётче, словно слова уже не подчинялись ей, а сами рвались наружу.

— Евнуха Ли... его пытают.

Кровь ударила в виски, но лицо Юхуа осталось спокойным.

Фэн Ли сделала паузу, затем, чуть тише, добавила:

— Тайный Совет приказал выбить признание.

На секунду в комнате воцарилась тишина.

Потом медленно, почти незаметно, Юхуа разжала пальцы, сжимавшие край стола.

Где-то в глубине неё поднялась волна ярости — холодной, размеренной, без лишних слов.

— Кто отдал этот приказ?

— Министр Ло, — ответила Фэн Ли. — Решение было принято в спешке.

«В спешке». Юхуа поняла, что кто-то намеренно ускоряет процесс, не давая ей возможности вмешаться. Ей подставили решение, от которого сложно отказаться: пытки означали признание, признание означало виновного, а виновный — закрытое дело.

Её мысли прервал стук в дверь.

— Войдите, — сказала она ровно.

Дверь отворилась, и внутрь вошёл Чэн Юаньсюнь. Он выглядел напряжённым, его лицо было бледнее обычного, а в руках он сжимал свиток так крепко, что костяшки пальцев побелели. Он застыл в дверном проёме на долю секунды, будто собирался с силами, прежде чем заговорить, но его голос всё равно дрожал от подавленных эмоций.

— Я только что узнал... — он сделал резкий вдох, словно воздух внезапно стал тяжёлым. — Они уже начали... Я пытался остановить их, но...

Чэн Юхуа медленно поднялась. Она не сводила с него взгляда, но её глаза не смягчились. Внутри всё сжалось в ледяной комок, но её лицо оставалось безмятежным.

— Ты пытался? — в её голосе прозвучало сомнение.

Чэн Юаньсюнь шагнул ближе, и в его взгляде мелькнуло что-то болезненное, почти уязвимое.

— Конечно, — его губы сжались в тонкую линию, как будто он пытался удержать внутри слова, которые грозились вырваться наружу. — Ли был для меня больше, чем слуга. Он воспитал меня, когда рядом не было никого. Как я могу поверить, что он...

Он осёкся, его плечи едва заметно дрогнули. Он не закончил фразу, но и так было понятно, что он хотел сказать.

Принцесса продолжала смотреть на брата, внимательно, изучающе, будто пыталась проникнуть под его кожу и прочитать мысли. Он выглядел искренне подавленным. Его глаза блестели, но не от слёз, а от сдержанных эмоций, которые он, казалось, не мог позволить себе выплеснуть.

— Я говорил с министром Ло, с советником Вэнем, — продолжил он, его голос стал тише, но от этого звучал только напряжённее. — Я пытался объяснить, что Ли не мог совершить такого. Он честен передо мной всю жизнь. Он был рядом, когда я был ребёнком, когда никто не обращал на меня внимания. Он помогал мне, когда я не мог спать по ночам. Он знал мои страхи... Он был частью моей семьи.

Голос его дрогнул, а губы сжались, будто он хотел сказать что-то ещё, но не мог найти слов. Он резко вдохнул и сжал кулаки, словно это могло помочь ему справиться с накатывающей волной отчаяния.

— Они говорят, что он виновен, но я не могу... Я не могу в это поверить.

Юхуа продолжала молча смотреть на брата. Он не отводил взгляд, но в его глазах было нечто хрупкое, нечто, что в любой момент могло дать трещину и рассыпаться.

— Я просил их остановиться, но они не слушают меня, — его голос стал приглушённым, но от этого только сильнее резал воздух. — Они говорят, что доказательства указывают на него. Что признание под пытками — это достаточно. Но разве мы не знаем, что пытки ломают даже самых сильных людей? Ли мог сказать что угодно, лишь бы прекратить боль.

Чэн Юаньсюнь стиснул зубы, закрыл лицо ладонями, а затем медленно провёл ими по волосам, взъерошив их в порыве бессилия. Он выглядел так, будто пытался удержать себя от крика.

— Они не слушают меня, сестра. Они видят во мне лишь принца, у которого нет настоящей власти. Мне остаётся только смотреть, как человек, которого я считал своим наставником, страдает.

Он качнул головой, сделал шаг назад, потом снова вперёд, не находя себе места.

— Я чувствую себя беспомощным... Ты знаешь, каково это — не иметь силы спасти того, кто тебе дорог?

Он посмотрел на неё с какой-то отчаянной надеждой, словно искал подтверждения, что она понимает. Что она знает, что значит терять тех, кто был тебе дорог, и не иметь возможности остановить это.

Она шагнула вперёд и коснулась его руки. Юаньсюнь вздрогнул, но не отстранился.

— Я знаю, — прошептала Юхуа. — Я знаю, каково это.

На мгновение её голос ослаб, взгляд потеплел. Она смотрела на брата не как на принца, а как на единственного, кто сейчас чувствовал то же, что и она. Они оба были окружены ложью, оба не могли поверить, что тот, кто был рядом столько лет, может оказаться предателем.

Чэн Юаньсюнь закрыл глаза, тяжело выдохнув.

— Мы что-то сделаем, придумаем...

Чэн Юаньсюнь открыл глаза и посмотрел на неё с надеждой, но в его взгляде всё ещё таилась тень страха.

— Мы должны поговорить с отцом-императором. Быстрее.

Юхуа и Юаньсюнь шли быстрым шагом по длинным коридорам дворца, их шаги глухо отдавались от мраморных стен. Свет от факелов колыхался на полированных поверхностях, бросая неровные тени, которые словно преследовали их, цепляясь за подолы одежд. Воздух в коридорах был прохладным, но этого холода не чувствовалось — их тела горели от напряжения, от предчувствия надвигающейся катастрофы.

Чэн Юхуа шла вперёд, не замедляясь, но она чувствовала, как с каждым шагом её веки становятся тяжелее. Усталость накатывала волнами, но её мысли оставались ясными, острыми, как лезвие кинжала. Каждая секунда, потраченная на дорогу, казалась ей бесконечностью. Они должны были успеть. Они должны были увидеть императора немедленно.

Где-то там, в тёмных залах Тайного Совета, Ли всё ещё был в их руках. Она не знала, сколько он ещё сможет выдержать. Не знала, какие слова уже были выбиты из него, сколько боли он перенёс, прежде чем начал говорить. И что, если он сломался?

— Мы должны поторопиться, — выдохнул Юаньсюнь, его дыхание было тяжёлым, сбивчивым. Он держал руку на груди, будто пытаясь унять боль внутри.

Чэн Юхуа бросила на него быстрый взгляд. Он выглядел бледным, губы сжаты в тонкую линию, лицо осунулось, но в глазах горела решимость.

Но стоило им приблизиться к тронному залу, как их шаги замедлились.

Что-то было не так.

У массивных дверей уже стояли охранники, но никто не преградил им путь. Наоборот — двери были открыты.

За ними раздавался гул голосов.

Принцесса почувствовала, как в груди что-то сжалось.

Она обменялась быстрым взглядом с Юаньсюнем, прежде чем тот выдохнул, едва слышно прошептав:

— Они уже здесь...

Юхуа едва сдержала раздражение, тонкие пальцы судорожно сжались в кулак. Они надеялись прийти первыми. Они надеялись, что смогут повлиять на решение.

Но они опоздали.

Она резко толкнула дверь, и перед их глазами открылся тронный зал.

Император сидел на своём месте, величественный, почти неподвижный, словно высеченный из камня. Его золотые одежды мягко мерцали в свете многочисленных свечей, а лицо было скрыто в тени полупрозрачного шёлкового занавеса.

Перед ним, полукругом, расположились министры и советники. Тайный Совет собрался в полном составе, их лица были спокойными, отрешёнными, а осанка прямая — словно они уже знали, что именно будет сказано, что именно должно произойти.

Они не ждали их. Решение уже принято.

Кровь застыла в жилах Юхуа.

Она перевела взгляд на министра Ло, который, как всегда, держался с вежливой невозмутимостью, его длинные рукава скрывали руки, сцепленные перед собой. Советник Вэнь сидел чуть дальше, с едва заметной тенью улыбки, но его глаза изучали всё, что происходило в зале, будто он взвешивал каждую реакцию. Остальные члены Тайного Совета выглядели столь же собранными и безмятежными, как люди, которым уже нечего обсуждать.

Они не ждали их.

Они уже решили всё без них.

Юхуа ощутила, как в груди разливается ледяное отчаяние. Слишком поздно.

Она перевела взгляд на императора, но не могла прочитать его выражение. Он уже знал. Они все уже знали.

А где-то там, в тёмных залах Тайного Совета, Ли ещё был жив.

Но как надолго?

Она медленно, почти незаметно сжала руки в кулаки.

Глаза Чэн Юхуа метнулись к министру Ло, который стоял с видом человека, готового зачитывать приговор. Его спина была прямая, взгляд холодный и спокойный, а губы сжаты в тонкую линию, словно он уже знал, как развернётся этот разговор.

Стоило ей сделать шаг в зал, как окружающие её чиновники и советники один за другим склонили головы.

— Приветствуем Ваше Высочество, принцессу Чэн Юхуа, и Его Высочество, принца Чэн Юаньсюня, — произнёс один из старших советников, его голос был ровным, безупречно вежливым, но не лишённым скрытой напряжённости.

Чэн Юхуа лишь коротко кивнула в ответ.

На троне, под шёлковым пологом, сидел император. Его поза была расслабленной, но взгляд, направленный на них, был пристальным. Свет свечей мягко освещал его черты, и в этом золотистом свечении он казался не просто правителем, а фигурой, возвышающейся над всеми смертными.

Когда его глаза задержались на Юхуа и Юаньсюне, выражение его лица чуть смягчилось.

— Юхуа, Юаньсюнь — его голос был тёплым, глубоким — Что привело вас в тронный зал с такой поспешностью?

Юхуа не успела ответить.

Министр Ло, чуть склонив голову, сделал шаг вперёд.

— Ваше Высочество — его голос звучал почтительно, но слишком выверенно, слишком гладко. — Мы нашли виновного и уже собираемся наказать его по достоинству.

Чэн Юхуа резко остановилась в нескольких шагах от центра зала.

Она чувствовала, как кровь грохочет в висках, сердце бьётся в бешеном ритме.

— Вы спешите с выводами, министр Ло, — её голос прозвучал твёрдо, с едва уловимой ноткой вызова. — Разве вам не кажется, что правосудие требует осторожности?

Министр Ло выдержал паузу. В этом молчании было больше высокомерия, чем в любых словах. Затем он медленно сложил руки за спиной и слегка наклонил голову, будто собираясь дать ей последнее напоминание о том, кто здесь действительно вершит законы.

— Ваше Высочество, мы уже взвесили все доказательства. Евнух Ли сознался в содеянном.

Принцесса сузила глаза, её пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь, но боли она не чувствовала. Внутри всё кипело.

— Сознался? — её голос прозвучал низко, сдержанно, но в этой сдержанности слышался раскат грома перед бурей. — После пыток?

Зал наполнился гнетущей тишиной. Несколько советников переглянулись, кто-то чуть переступил с ноги на ногу, но министр Ло оставался невозмутимым.

— Это стандартная процедура, Ваше Высочество, — сказал он ровным, спокойным тоном, в котором не было ни тени сомнения. — Мы не можем рисковать безопасностью дворца. А признание есть признание.

Юхуа резко перевела взгляд на императора.

Чэн Цзиньлун молчал, но она чувствовала его присутствие сильнее, чем кого-либо в зале. Его лицо оставалось бесстрастным, но глаза внимательно следили за каждым её движением, каждым словом. Он наблюдал, оценивал, словно выжидал, куда склонится чаша весов.

Но когда их взгляды встретились, его губы едва заметно дрогнули, и он тихо, почти задумчиво произнёс:

— Юхуа, дитя наше, ты пришла сюда не просто с возражением. Ты не стала бы вмешиваться, если бы не была уверена, что здесь есть что-то большее, чем кажется на первый взгляд.

Это было не просто позволение говорить — это был сигнал. Он хотел услышать её доводы.

Юхуа не стала медлить.

— Что, если он невиновен? — спросила она, её голос стал тише, но в нём чувствовалась сталь.

Министр Ло медленно покачал головой, словно ей оставалось только смириться с неизбежным.

— Ваше Высочество, у нас есть доказательства.

Юаньсюнь, до этого молчавший, резко вскинул голову.

— Какие? — его голос дрогнул, но он не отступил. — Где они?

Ло посмотрел на него с лёгким сочувствием, но во взгляде его читалось иное. "Ты просто юнец, и твоё мнение ничего не значит."

— Нам известно, что евнух Ли мог подслушивать разговоры во дворце, — сказал он медленно, словно объясняя что-то очевидное. — У него был доступ к информации, которой не должно быть у слуги. Разве этого недостаточно?

Чэн Юхуа резко выдохнула.

— И кто именно утверждает, что он воспользовался этим доступом во вред?

Министр Ло чуть прищурился.

— Показания слуг. Несколько человек утверждают, что Ли несколько раз появлялся там, где ему не следовало быть. Он был замечен у дверей ваших покоев в ночь нападения на деву Шуйцзин, принцесса. Вы понимаете, что это значит?

Юхуа почувствовала, как по спине пробежал холод.

Ли. В ту ночь.

Шуйцзин, её верная служанка, была найдена изувеченной. Ли был рядом с её покоями. Это было бы убедительно. Для тех, кто хочет видеть его виновным.

Чэн Юаньсюнь шагнул вперёд.

— Ли был мне как...

Он осёкся.

Слова повисли в воздухе.

Вместо того чтобы произнести "как отец", он запнулся. И вдруг вместо привычного, уже ставшего защитным, выражения лица, на его чертах появилось что-то настоящее.

— Я знаю его с детства, — наконец сказал он. Не как слугу. Не как евнуха. А как человека. Он никогда не причинил бы вреда деве Шуйцзин. Он бы умер, но не тронул бы её.

Некоторые из присутствующих переглянулись. Никто не ожидал такой эмоциональности от принца.

Министр Ло чуть склонил голову.

— И всё же, его действия ставят под угрозу честь дворца.

Юаньсюнь стиснул зубы.

— А честь — это слепая уверенность в виновности того, кого легче всего обвинить?

Император молчал несколько секунд. Затем, не отрывая взгляда от Юхуа, медленно выдохнул.

— Ты веришь, что его заставили признаться?

Чэн Юхуа не отвела глаз.

— Я знаю это.

Её голос был твёрдым, но в зале повисла тишина, наполненная напряжённым ожиданием. Советники, министры, военачальники — все ждали, как Чэн Цзиньлун ответит.

Император слегка склонил голову, будто раздумывая. Затем перевёл взгляд на Юаньсюня.

— А ты, сын наш? — его голос был ровным, но в нём звучало нечто неуловимое — предупреждение, холодная неизбежность. — Ты говоришь, что знал Ли, что доверял ему. Что он не мог предать дворец. Ты готов отвечать за эти слова?

Чэн Юаньсюнь, который до этого выглядел так, будто изо всех сил пытался сдержать эмоции, вдруг застыл. В глазах его мелькнула тень тревоги.

— Ваше Величество...

Он не успел закончить. Министр Ло, сложив руки в широких рукавах, медленно шагнул вперёд, его тон был всё так же ровен, но в голосе звучало что-то, от чего холодок пробежал по спине.

— Раз евнух Ли так преданно служил Его Высочеству, — его слова растекались по залу, словно яд, просачивающийся в воду, — то разве не справедливо, чтобы сам принц также понёс наказание за его проступки?

Тишина, что наступила после этих слов, была нестерпимой.

Чэн Юаньсюнь побледнел.

Он медленно повернул голову к министру, глаза его расширились от внезапного ужаса, но губы оставались плотно сжатыми.

— Что?.. — его голос был хриплым, словно у человека, которого только что лишили воздуха.

— Ваше Высочество, — продолжил Ло с вежливой улыбкой, — если вы уверены, что он невиновен, то, возможно, вы можете предложить нам другого преступника? Ведь кто-то же должен ответить за нападение на служанку принцессы.

Чэн Юаньсюнь замер, его губы чуть дрогнули.

Император Чэн Цзиньлун скрестил руки перед собой, его взгляд оставался пристальным, но выражение лица было непроницаемым. Он не вмешивался, он ждал.

Чэн Юхуа чувствовала, как рядом с ней брат напрягся, его плечи дрожали.

— Отец-император... — выдохнул он, но не договорил.

Император наконец заговорил, его голос был тихим, но от этого только сильнее разрезал воздух:

— Ты говорил, что веришь в его невиновность. Что он был рядом с тобой, когда никто другой не был. Если он не виноват, то кто тогда?

Юаньсюнь сглотнул, его горло сжалось. Он чувствовал на себе взгляды десятков людей, чувствовал, как вокруг него сжимается петля. Он мог сказать «да» — и стать соучастником. Он мог сказать «нет» — и предать человека, который был с ним с самого детства.

— Я...

Он не мог ответить.

Он не мог найти нужных слов.

Он был принцем. Но в этот момент он чувствовал себя лишь мальчишкой, которого загнали в угол.

Император медленно выдохнул, чуть склонил голову, и его следующий приказ прозвучал не гневно, не яростно — но с такой холодной уверенностью, что сердце Чэн Юхуа замерло.

— Евнух Ли будет казнён на рассвете.

Юаньсюнь вздрогнул. В этот миг Юхуа видела — он сломался.Принцесса заметила это раньше, чем он сам понял, что с ним происходит. Брат резко выдохнул, словно воздух вдруг стал горячим, невыносимым. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Глаза его на мгновение затуманились, взгляд утратил фокус, будто его разум отключился на долю секунды.

Потом он рухнул.

— Брат Юаньсюнь!

Она не помнила, как оказалась рядом.

Сквозь шум крови в ушах она слышала возгласы, шорох тканей, тяжёлые шаги. Паника разлилась по залу, словно масло по воде, цепной реакцией охватывая всех, кто видел, как принц Чэн Юаньсюнь рухнул перед лицом императора.

— Позовите лекаря! — чей-то голос резко ударил по тишине.

Но Юхуа не слышала их.

Она видела.

Видела, как его тело выгибается дугой. Как его пальцы скрючиваются, сотрясаются мелкими резкими движениями. Как губы его размыкаются в безмолвном вскрике, но голос рвётся лишь хрипом, из глубины его горла.

Как слюна стекая по губам, оставляет влажный след на его подбородке.

— Юаньсюнь!

Она схватила его за плечи, пытаясь удержать, но его тело било судорогой, дёргалось в конвульсиях.

Его дыхание стало резким, неровным. Грудь поднималась рывками, в горле слышался удушливый звук.

— Что с ним?!

Она пыталась зафиксировать его голову, удержать от удара об каменные плиты, но его тело не поддавалось.

Оно не принадлежало ему.

Придворные, министры, даже солдаты бросились вперёд, но не знали, что делать. Несколько человек прильнули друг к другу, прикрывая рты руками, испуганно переговариваясь. Слуги выглядели потрясёнными, как будто увидели что-то, чего никогда не должны были видеть.

Но хуже всех была тишина на троне.

Император Чэн Цзиньлун всё ещё сидел, но его осанка изменилась. Он подался вперёд, его пальцы, до этого спокойно сцепленные перед ним, теперь вцепились в подлокотники трона так, что костяшки побелели. В глазах не было безразличия — там было что-то иное, что-то тёмное и неумолимое.

Его грудь тяжело вздымалась, дыхание стало прерывистым. Лёгкая дрожь пробежала по его рукам, но он не сдвинулся с места. Он не мог. Он смотрел. Смотрел, как его сын корчится в судорогах перед всем двором.

— Юаньсюнь... — его голос был едва слышным, больше похожим на хриплый выдох, чем на слово. В горле встал ком, не давая произнести что-то ещё.

Его лицо исказилось в эмоциях, которых двор ещё не видел. Боль, страх, бессилие — всё смешалось в этом взгляде. Он должен был что-то сделать, но секунды тянулись, а он всё ещё сидел, словно парализованный этим зрелищем.

Лишь когда судороги Юаньсюня усилились, а слуги бросились к нему, император резко встал, с таким порывом, что подол его одеяния ударил о ступени трона.

— Что с ним?! — сорвалась Юхуа, её голос звучал не как голос принцессы, а как голос сестры, которой впервые в жизни по-настоящему страшно.

Они знали.

Все вокруг — каждый, кто сейчас не выглядел шокированным, кто не метался в замешательстве, кто не спрашивал, что делать...

Они знали.

Чэн Юхуа почувствовала, как кровь отхлынула от её лица.

— Что с ним?! — её голос перешёл в крик.

Лекарь, худощавый старик с натренированно невозмутимым лицом, наконец протиснулся через толпу и опустился рядом. Его движения были чёткими, уверенными, но без намёка на тревогу.

Он не был удивлён.

— Его Высочеству нельзя нервничать, — ровно сказал он, укладывая тело Юаньсюня на бок.

Юхуа онемела.

— Такое не впервые. — пробормотал лекарь.

— Не... первый раз? — её голос сорвался.

НЕ ПЕРВЫЙ?!

Её руки всё ещё лежали на теле брата. Он дышал, но тяжело. Он жив, но... но...

Как давно?!

Её глаза метнулись вверх, туда, где всё ещё сидел их отец. Юхуа видела, как напряглась его челюсть.

— Отец-император... — её голос был неуверенным, шёпотом.

Чэн Цзиньлун не отвёл взгляд.

— Твой брат родился с этим.

Юхуа почувствовала удар. Не по телу — по душе.

С этим? Родился?

Она медленно перевела взгляд на Юаньсюня, который теперь почти не двигался.

Её пальцы дрожали. Она не знала. Она никогда не знала. Она даже не подозревала. Юхуа потеряла дар речи.

Император подошёл к дочери.

— Юхуа. У него болезнь дрожащего духа. С рождения. Это его бремя, которое он несёт всю жизнь.

Чэн Цзиньлун медленно наклонился, так чтобы их взгляды встретились.

— Каждый раз, когда он слишком волнуется, слишком долго размышляет, когда страх или гнев охватывают его сердце — это случается. Судороги приходят внезапно, как шквал во время шторма. Я видел это с его младенчества, видел, как его тело поддавалось этим приступам. Видел, как он учился терпеть, как пытался скрывать это. Как учился держать себя в руках.

Чжн Юхуа всхлипнула, прикрыв губы ладонью.

— Почему... почему вы не сказали мне? — её голос дрожал, в нём звучала боль.

Император долго смотрел на неё, затем отвёл взгляд.

— Потому что он не хотел, чтобы ты знала, — тихо произнёс он. — Он боялся, что это изменит твое отношение к нему.

Юхуа закрыла глаза. В висках пульсировало, грудь сдавливало непереносимое ощущение.

Чэн Цзиньлун вдруг тяжело выдохнул и, не говоря ни слова, притянул её к себе, заключая в крепкие, тёплые объятия. Его руки сжались на её спине, и на мгновение она ощутила себя той маленькой девочкой, которая когда-то пряталась в его рукавах от грозы.

— Прости меня, Юхуа.

Юхуа дрожала в его объятиях, сжав кулаки в складках его одежд. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

Чэн Юхуа медленно разжала пальцы, но не отстранилась от отца. Его рука продолжала лежать у неё на спине — тёплый, тяжёлый якорь в этом шторме, в который превратился её мир.

Она моргнула, заставляя себя дышать ровнее, и снова перевела взгляд на Юаньсюня.

Он лежал неподвижно, его дыхание было прерывистым, а лицо — бледнее снега за окнами. Теперь она видела не просто своего брата, не просто первого сына императора. Она видела человека, который с детства жил с этим проклятием. Который скрывал его даже от неё. Который, возможно, всю жизнь знал:

Ему никогда не быть наследником.

Принцесса прикусила губу. Теперь она понимала. Теперь — по-настоящему понимала.

Трон был слишком тяжёлым для того, чьи руки могли задрожать в самый неподходящий момент.

Мэн Юэ есть что сказать:

Сто тысяч слов. (В английской версии)

Когда я только начинала эту историю, она была чем-то хрупким, почти невесомым — мыслью, обрывком образа, легким порывом вдохновения. Я не знала, во что она выльется, насколько глубоко я погружусь в этот мир, насколько крепко полюблю этих персонажей.

Но вот я здесь. Сто тысяч слов спустя.

Сто тысяч слов — это не просто цифра. Это разбитые сердца и моменты триумфа. Это бессонные ночи, когда сцены прожигали разум, требуя быть написанными. Это споры с самой собой, когда диалог казался недостаточно живым, а эмоции — недостаточно настоящими.

Юхуа, Алтанцэцэг, Отгонбаяр, Наидвар, Курта, Шуйцзин... Они стали чем-то большим, чем просто персонажами. Они живут. Они дышат между строк, их боль и радость — больше, чем просто текст. Я слышу их голоса, я вижу их лица, я знаю, как они будут смотреть в этот мир, даже когда история закончится.

Этот путь не только их, но и мой. Эти сто тысяч слов — это ошибки, исправления, моменты сомнений, моменты гордости. Это те сцены, от которых разрывалось сердце, и те, которые заставляли меня замирать, перечитывая вновь и вновь, словно не веря, что я действительно написала их.

Я хочу сказать спасибо.

Спасибо этим героям — за то, что позволили мне рассказать их историю. За то, что терпеливо ждали, пока я найду нужные слова.

Спасибо вам — за то, что читаете. За то, что живёте этой историей вместе со мной. За то, что чувствуете, переживаете, обсуждаете.

Эта история ещё далека от завершения. Впереди ещё боль, потери, предательства. Впереди ещё победы, надежда и свет сквозь темноту. Но сейчас, в этот момент, я хочу просто остановиться и ощутить: я здесь.

Сто тысяч слов спустя.

И это только начало.