Танец шёлка и стрелы

Тишина нависла над поселением, как чёрное крыло, закрывающее небо. Люди боялись говорить, боялись даже дышать слишком громко, чтобы не привлечь ненужного внимания. Огонь в очагах горел тускло, а дым поднимался лениво, растворяясь в морозном воздухе. Тень страха скрывала каждый угол, каждую щель, проникая даже туда, где обычно находилось тепло.

Солдатские сапоги грубо топтали снег, оставляя грязные следы. Их лица были закрыты шлемами, но под ними угадывались хищные выражения. Они говорили на своём языке, громко, раскатисто, наслаждались своей властью. Иногда один из них бросал взгляд на жителей, которые, заметив это, мгновенно отворачивались. Никто не хотел встретиться взглядом с врагом — это могло стоить жизни.

В одном из шатров доносились глухие стоны. Солдаты привели туда нескольких пленников. Алтанцэцэг и Отгонбаяр ещё не вернулись из своей миссии, но внутри находились те, кто знал их имена. Один из пленных, молодой парень, едва старше подростка, лежал у стены, дрожа от холода и боли. Его губы шептали что-то, похожее на молитву.

Другой пленник, мужчина средних лет, сидел с закрытыми глазами, стараясь не замечать звуки, исходящие от двери. Он знал, что скоро его очередь.

Когда дверь шатра открылась, внутрь ворвались солдаты. Среди пленников взгляд сразу упал на Курту. Он сидел в углу, его лицо, обычно спокойное, было напряжено. Глаза выражали больше, чем можно было сказать словами: ненависть и боль. Курта был последним, кто мог сдаться, но он уже понимал, что силы на исходе.

— Вставай, — прорычал один из солдат, хватая его за плечо. Он знал, что Курта старше, мудрее, и поэтому представлял наибольшую угрозу.

Курта поднялся, его тело дрожало от холода, но он держался прямо. Его взгляд не отрывался от солдат, как будто он хотел пронзить их своей ненавистью.

Шатёр окутала темнота, которую разрывали только отблески слабого пламени. Запах горелой плоти, крови и пота смешался в невыносимую какофонию. Тишина снаружи была обманчива; здесь, внутри, каждый звук бил, как молот. Металлические прутья лежали в огне, их концы раскалились до ярко-красного цвета. Они ждали своего времени, как инструменты палача.

Курта сидел на коленях, его руки были связаны за спиной, а лицо запачкано кровью. Солдат толкнул его вперёд, заставляя упасть лицом в землю. Едва ощутимый треск снега под его телом был единственным звуком, который не причинял боли.

— Поднимите его! — приказал командир, и двое мужчин грубо подняли старика. Его тело дрожало от усталости и холода, но взгляд оставался твёрдым.

— Мы можем начать с тебя, старик, — усмехнулся один из солдат, хватая прут. — Или ты сразу расскажешь, кто ваши сообщники?

Курта молчал. Он не позволял себе ни крика, ни мольбы. Первый удар пришёлся по его боку, потом второй. Глухой звук разнёсся по шатру. Солдаты улыбались, словно наслаждались этим зрелищем.

Затем они поднесли раскалённый металл к его коже. Он ощутил, как боль прокатилась волной по всему телу. Запах горелой плоти наполнил воздух, и глаза пленников расширились от ужаса. Курта крепко сжал зубы, чтобы не закричать. Лицо его исказилось, но ни звука не сорвалось с губ.

— Тебе больно, правда? — прошипел солдат, держа прут в нескольких сантиметрах от его руки. — Говори, и я остановлюсь.

Курта лишь поднял взгляд, полный презрения.

— Я ничего не скажу, — прохрипел он.

Эти слова разожгли в солдате гнев. Он схватил Курту за горло и ударил его лицом об пол. Кровь потекла из разбитой брови и носа.

— Следующий, — произнёс командир, его голос звучал ледяным приговором.

Молодой партизан, стоявший у стены шатра, невольно отшатнулся, его лицо исказилось от ужаса. Он едва держался на ногах, дрожь била его так сильно, что он едва не упал. Ему было не больше семнадцати, возможно, даже меньше. В его глазах блестели слёзы, словно он всё ещё был мальчишкой, оказавшимся не в том месте и не в то время.

— Пожалуйста, — прошептал он, едва слышно, когда солдаты грубо схватили его за руки и выволокли в центр шатра. Его голос был почти сломан ещё до начала.

Солдат, наклонился к нему, его тень упала на молодого партизана, скрывая от света костра. Тени плясали по лицу парня, подчёркивая каждую морщинку страха.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — прорычал мужчина. Его рука схватила молодого человека за подбородок, с силой повернув его лицо вверх. — И ты скажешь мне всё, что я хочу знать.

Парень не ответил. Его губы дрожали, а глаза молили о пощаде, но это лишь вызвало у солдата усмешку.

— Ничего, — хмыкнул он, выпрямляясь. — Сейчас ты заговоришь.

Его рука схватила худую кисть молодого человека, выкручивая её так, что парень едва не вскрикнул. Он стиснул зубы, отчаянно стараясь сдержаться.

Первый палец был согнут с резким треском. Звук был громким и глухим. Молодой человек закричал, его крик пронзил воздух, словно острый нож. Это был крик не боли, а отчаяния — чистый, искренний, разрывающий сердце

— Говори! — солдат наклонился ближе, его голос был низким, холодным, угрожающим. — Или я сломаю каждый твой палец, один за другим.

Парень пытался сопротивляться. Его лицо было мокрым от пота и слёз, губы сжаты так, что на них выступила кровь. Но второй треск сустава заставил его застонать, а затем закричать снова.

— Нет... пожалуйста... я не знаю! — выкрикнул он, но это только подстегнуло мучителя.

— Ещё один, — сказал тот спокойно, как будто говорил о погоде. Его пальцы крепко сжали следующий палец, и треск повторился.

Молодой человек завыл, и этот звук показался Курте громче, чем все звуки битвы, которые он слышал за свою жизнь. Он чувствовал, как его сердце рвётся на части. Это был ребёнок. Всего лишь ребёнок, который оказался в ловушке этой жестокой войны.

— Алтанцэцэг и Отгонбаяр! — выкрикнул парень, захлёбываясь слезами и болью. — Это они! Они подорвали мост!

Его разум вцепился в эти слова, повторяя их снова и снова, как раскат грома в пустой степи. Он едва чувствовал, как кровь капала с его лица, едва замечал раскалённый металл, оставленный на полу. Все его мысли были поглощены одним: их имена.

"Как? Почему?" — Курта ощущал, как его сердце сжимается от боли. Он видел перед собой их лица, улыбки, которые когда-то согревали его. Алтанцэцэг с её упрямой решимостью и Отгонбаяр, сдержанный, но надёжный. Они были его надеждой, его семьёй. Как же они стали мишенями? Как он допустил это?

Его взгляд метался, словно он искал выхода там, где его не было. Мысли возвращались к тому моменту, когда они собрались у костра, когда он мог бы остановить их, мог бы сказать, что это слишком опасно. Но он не сделал этого. Он позволил им уйти, поверив, что они справятся. Теперь их имена звучали как приговор.

"Я подвёл их. Подвёл всех." Курта чувствовал, как внутри него всё горит, но не от боли, причинённой солдатами. Это был огонь вины, пожирающий его изнутри. Ему хотелось кричать, молить о том, чтобы эти слова оказались ложью, но он знал, что это правда.

Каждый удар, который он получил, казался ничтожным по сравнению с этой болью. Он представлял, как солдаты найдут их, представил, как их юные тела окажутся в этих же цепях. "Нет..." — мысленно молился он. — "Нет, только не они."

Курта поднял голову. Его взгляд был полон ярости, но глубоко внутри скрывалась беспомощность. Он знал, что времени уже нет, знал, что его смерть ничего не изменит. Но если он мог хоть немного оттянуть неизбежное, хоть на мгновение...

Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Его губы начали шептать слова, которые больше были обращены к небесам, чем к людям вокруг:

— Дети... мои дети... Я должен был их защитить...

Слова солдат, казалось, исходили издалека, как гул приближающегося шторма. Курта едва различал их, но понимал смысл.

— Где они живут? Где их семья? — требовал один из солдат, шагнув ближе. Его сапоги хрустели по залитому кровью снегу.

— Если они вернутся в деревню, ты их сдашь, да? — другой солдат грубо пнул Курту в бок, вызывая новую волну боли.

Слова долетали до Курты, но казались лишь эхом. Он чувствовал, как сознание уплывает, тело едва откликается. Единственное, что он мог делать, это продолжать молиться. Молиться за их жизнь. Его губы двигались едва заметно, и даже когда мир становился всё более тёмным, он продолжал повторять те фразы.

Глядя на изувеченные тела товарищей, он ощущал, как отчаяние накатывает, подобно ледяной волне. Они все знали, что этот ужас закончится только утром, когда солнце станет свидетелем их последнего часа.

Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь стонами самых слабых. Солдаты, насытившиеся своей жестокостью, покинули шатёр, оставив пленных замерзать на холоде. Слабый огонь погас, порыве ветра заносили всё больше снега сквозь распахнутую дверь.

Курта закрыл глаза. Он пытался отстраниться от всего этого, укрыться в своём разуме, найти там покой. Но вместо этого перед ним всплывали образы. Он видел лицо Алтанцэцэг: упрямое, горящее решимостью. Он слышал её голос, полный жизни и дерзости, и видел Отгонбаяра — спокойного, надёжного, всегда готового прикрыть спину. Эти дети были для него всем. Они напоминали ему о той семье, которую он когда-то потерял, и о надежде, которую он обрел благодаря им.

— Предки, — прошептал он сквозь стиснутые зубы, — храните их. Пусть они не вернутся сюда, пусть не увидят этого ужаса. Пусть бегут далеко, где их не достанут.

Его слова растворялись в ветре, но он продолжал шептать. Это была не молитва, а мольба, отчаянное обращение к тем, кто, возможно, всё ещё смотрит с небес. Он готов был принять свою смерть, если это означало, что они будут жить. Но страх за их судьбу жёг его сильнее, чем все пытки.

Рядом кто-то застонал. Это был молодой партизан, тот самый, кто под пытками выдал имена Алтанцэцэг и Отгонбаяра. Его лицо было искажено болью, а глаза затуманены слезами. Курта знал, что парень сломался не из трусости, а от невозможности вынести больше боли. Но даже зная это, он не мог подавить горечь. Слова, произнесённые юношей, обрекли всех.

— Это не твоя вина, — едва слышно проговорил он, обращаясь к юноше. — Тебя заставили. Они всегда заставляют.

Парень попытался ответить, но только захрипел, слёзы вновь потекли по его грязным щекам. Курта отвернулся. Он не мог больше смотреть на его лицо, напоминающее о собственной неспособности защитить тех, кто зависел от него.

Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась часом, каждый порыв ветра — ещё одной пыткой. Тело Курты медленно замерзало. Кровь на его коже давно остыла, превращаясь в корку, а руки затекли от туго завязанных верёвок. Но он продолжал молиться. Продолжал думать об Алтанцэцэг и Отгонбаяре, представляя их лица, слыша их смех.

Солдаты вернулись перед рассветом. Их шаги были тяжёлыми, сапоги оставляли глубокие следы на промёрзшей земле. Один из них подошёл ближе, глядя на связанных пленников с презрением.

— Готовьте их, — бросил он остальным.

Пленные остались безмолвны. Они знали, что надеяться не на что. Курта чувствовал, как грубые руки хватают его за плечи, поднимая на ноги. Он пошатнулся, но не упал. Его взгляд был устремлён вперёд, куда-то за границу этого мира.

И всё же, даже сейчас, в этот момент, он продолжал надеяться. Надеяться, что Алтанцэцэг и Отгонбаяр далеко. Что они живы. Что утро для них будет означать не конец, а новый шанс.

***

Алтанцэцэг шла впереди, осторожно переставляя ноги, чтобы не оставить следов. Её дыхание было рваным, а тело ломило от усталости, но она не могла позволить себе остановиться. Рядом Отгонбаяр прихрамывал, опираясь на её плечо. Он был бледен, губы пересохли, а одежда на боку пропиталась кровью, запёкшейся тёмными пятнами.

— Ещё чуть-чуть, — прошептала она.

— Я... я справлюсь, — хрипло ответил он, но его шаги становились всё медленнее.

Девушка остановилась, бросив на друга быстрый взгляд. Его лицо было напряжённым, и в глазах читалась боль, которую он старался скрыть.

— Сядь хотя бы на минуту, — сказала она мягче, чем собиралась, помогая ему опуститься на ближайший поваленный ствол дерева.

Отгонбаяр сел, тяжело опираясь на руки, и закрыл глаза.

— Давай сядем, хоть ненадолго, — сказала Алтанцэцэг, опуская его на поваленное дерево.

— Ты тоже замёрзла, — тихо заметил Отгонбаяр, смотря, как её руки дрожат, пока она пытается поправить его повязку.

— Это неважно, — коротко ответила она, стягивая бинт.

— Важно, — хрипло возразил он, пытаясь улыбнуться. — Если ты рухнешь, кто тогда будет тащить меня?

Её губы чуть дрогнули в ответной улыбке, но в глазах осталась тревога.

Они вновь двинулись вперёд, шаг за шагом приближаясь к поселению. Сначала Алтанцэцэг заметила слабый свет — тёплый, мерцающий, словно факелы горели где-то неподалёку. Её сердце дрогнуло, и в груди что-то ёкнуло.

— Почему факелы? — пробормотала она, больше себе, чем ему.

— Может... что-то празднуют? — предположил юноша, но его голос был неуверенным, как будто даже он сам не верил в это.

— В четыре утра? — спросила Алтанцэцэг, пытаясь заглушить нарастающую тревогу.

Когда они приблизились, запах дыма стал сильнее. Не тот густой запах костров, к которому они привыкли, а горький, с привкусом чего-то обугленного. Словно что-то чужое и неправильное проникло в воздух их родного дома.

Алтанцэцэг замедлила шаг, а затем остановилась, её рука поднялась, чтобы удержать его. Она увидела следы.

Снег был измят, будто кто-то вёл здесь борьбу. Алые пятна хаотично рассыпались по земле, яркие даже в утреннем сумраке. Она наклонилась ближе, пытаясь понять, что это, и почувствовала, как её сердце провалилось куда-то глубоко.

— Кровь, — прошептала она.

Отгонбаяр замер, тяжело переводя дыхание.

— Может... это не то, о чём мы думаем... Может дичь раненная, — попытался он сказать, но даже ему самому его слова показались глупыми.

— Здесь что-то случилось, — сказала она, её голос стал хриплым. Принцесса быстро огляделась, её взгляд метался от одного следа к другому. Дым, кровь, смятый снег. Она не хотела думать о худшем, но всё внутри подсказывало, что беда уже здесь.

— Ты всё ещё голоден? — спросила она внезапно, не сводя глаз с окрестностей.

— Я уже не чувствую голода, — ответил он тихо. — Только холод.

Она взглянула на него, её лицо было твёрдым, но в глазах блеснула тень беспокойства.

— Когда мы разберёмся, что здесь произошло, я согрею тебя и найду что-то поесть, — сказала Алтанцэцэг.

Они двинулись дальше, тишина между ними становилась тяжелее с каждым шагом. Чем ближе они подходили, тем сильнее становилась её тревога. В воздухе повисло странное молчание, напряжённое и густое, как перед грозой.

Рассвет окрашивал небо бледным светом, и холод этого утра проникал глубже, чем зимний ветер. Тишина поселения была тяжёлой и неестественной, как будто сама земля затаила дыхание перед неизбежной катастрофой. Жители стояли у своих юрт, не смея приблизиться к центру, где на снегу уже запекалась кровь. Они молчали, боялись даже смотреть в сторону солдат и связанных пленных, но ни один из них не мог полностью отвести взгляд от того ужаса, что происходил перед ними.

Солдаты выстроились полукругом, их мечи блестели от недавней полировки. Командир, высокий мужчина с суровым лицом, шагнул вперёд, словно воплощение неумолимой силы. Его голос, резкий и громкий, прорезал утреннюю тишину:

— Пусть это станет уроком для всех! Каждый, кто осмелится противостоять нам, разделит их судьбу!

Слова отозвались гулким эхом в застывшем воздухе. Жители деревни, прижавшиеся к своим шатрам, затаили дыхание. Никто не осмеливался даже шепнуть. Только ветер, пронизывающий степь, доносил едва слышные звуки — шорохи меха, трепетание тканей, шёпот страха.

В тени ближайшего леса, скрытые от глаз, стояли Алтанцэцэг и Отгонбаяр. Их дыхание было частым и рваным, будто холодный воздух жёг лёгкие. Его лицо было смертельно бледным, а рана на боку вновь начала ныть, кровь словно проступала сквозь бинты, оставляя тёмные пятна.

Её глаза метались между фигурами на поляне. Ужас застрял в груди, как заострённый клинок. Она с трудом глотала воздух, каждый вдох причинял боль. Сердце грохотало в ушах, заглушая даже слова командира. Она знала, что всё это происходит наяву, но отчаяние делало происходящее нереальным, как дурной сон.

Отгонбаяр молчал. Его губы были плотно сжаты, а в горле стоял ком, который не позволял произнести ни слова. Он смотрел на столбы, на фигуры людей, которых он знал. Лицо его оставалось неподвижным, но внутри всё рвалось на части. С каждым ударом сердца боль пробегала через его тело, обжигая кожу, словно мороз пронизывал до костей. Он хотел отвернуться, но не мог. Словно что-то, сильнее страха и боли, удерживало его взгляд там.

На участке земли началось движение. Солдаты подталкивали первого пленника вперёд. Это был молодой парень, тот самый, кто выдал имена под пытками. Его лицо было белым, как снег, глаза — пустыми. Он шёл медленно, его ноги заплетались, но солдаты безжалостно толкали его вперёд. Его силуэт дрожал, как тень на ветру, и, казалось, вот-вот рассыплется в воздухе.

Когда его поставили на колени перед жертвенным камнем, он не сопротивлялся. Его плечи опустились, словно весь мир давил на них своей тяжестью. Командир поднял меч, задерживая его на мгновение. Лезвие блеснуло в утреннем свете, напоминая последний отблеск надежды, который тут же угас.

Алтанцэцэг зажала рот рукой, чтобы подавить крик. Она чувствовала, как её тело содрогается, каждое движение сопровождалось болезненным рыданием. Грудь сдавливало, как будто её обвил железный обруч. Она смотрела, как парень опустил голову, как лезвие приблизилось к его шее, и не могла отвести взгляд. Слёзы струились по её лицу, замерзая на щеках.

Отгонбаяр, сжав зубы, обхватил её за плечи, прижимая к себе. Ему казалось, что если он отпустит её, она рухнет прямо в снег, растворившись в этой белой пустоте. Его руки дрожали, пальцы почти впивались в её плечи, но он не мог позволить себе ослабить хватку. Её боль перекликалась с его собственной, усиливаясь в сотню раз. Он чувствовал, как её тело содрогается от рыданий, и в то же время понимал, что должен держать её, чтобы она не бросилась вперёд.

Когда меч опустился, глухой звук удара разнёсся над землей, словно громовой раскат. Тело парня рухнуло на землю, а алые потоки крови растеклись по снегу, смешиваясь с белизной. Весь мир вокруг замер. Толпа вздрогнула, но никто не осмелился пошевелиться. Женщины отворачивались, мужчины опускали головы, а дети прятались за их спинами.

Алтанцэцэг, увидев это, не смогла сдержать крик. Он прорвался сквозь её губы, несмотря на усилия прижать руки ко рту. Отгонбаяр крепче прижал её к себе, пытаясь заглушить этот крик, но её голос, полный боли и отчаяния, казалось, заполнил всё вокруг. Он закрыл глаза, его собственные слёзы стекали по щекам, обжигая кожу, но он не позволял себе издать ни звука.

На поляне, среди молчания и страха, солдаты начали двигаться к следующей жертве. Это была их реальность — безжалостная и неизбежная.

Алтанцэцэг зажала рот руками, чтобы подавить рыдания, но слёзы текли по её лицу без остановки. Её взгляд был прикован к Курте, который стоял у столба, связанный и израненный. Старик, чьи слова когда-то учили их жить, теперь едва держался на ногах, но его голова была высоко поднята.

Отгонбаяр пытался удержать её. Его руки обвивали её плечи, крепко прижимая к себе, но сам он едва справлялся с нахлынувшими эмоциями. Его сердце стучало так громко, что казалось, этот звук слышен всем. Он чувствовал, как Алтанцэцэг содрогается от рыданий, как её ногти впиваются в его руку. Но он не отстранялся. Он боялся, что если отпустит её, она рухнет.

Курта стоял, едва удерживаясь на ногах. Верёвки впивались в запястья, тело ныло от боли, а обожжённая кожа натягивалась при каждом движении, будто сопротивляясь даже дыханию. Но боль теперь была далёкой, почти чужой. Его мысли были о другом.

"Где вы, дети?" — спрашивал он мысленно, его взгляд скользил по лицам жителей, прятавшихся у своих шатров. Он искал их: Алтанцэцэг и Отгонбаяра. Но их не было видно. Только страх, только лица, застывшие в ужасе и безмолвии.

"Быть может, они ушли," — пробивалась надежда сквозь гул боли и отчаяния. "Может, успели скрыться в лесу..." Эта мысль приносила мимолётное облегчение. Он хотел верить, что дети спасены, что их тела не окажутся на этом алом снегу рядом с его умирающими товарищами.

Каждый вздох отдавался болью, но Курта продолжал искать их. Внутри него билось лишь одно желание: "Не здесь. Пусть выживают. Пусть живут." Эти дети были ему как семья. Он видел, как Алтанцэцэг росла из хрупкой девочки в сильную молодую девушку, как Отгонбаяр становился смелым юношей. Он был рядом с ними в моменты их первых потерь и первых побед, учил их выживать, когда мир вокруг рушился.

Но сейчас он не мог защитить их. И эта мысль раздирала его сильнее, чем раскалённые прутья врагов. "Если я умру здесь, это будет правильно," — думал он. "Пусть это будет ценой их свободы."

Его взгляд задержался на толпе, но ни одного знакомого лица он так и не увидел. Это отсутствие стало его последним утешением. Они не видели его страданий, не наблюдали за этой бойней. "Живите," — мысленно повторял он, словно посылал им своё последнее наставление. "Будьте сильнее, чем я."

Кровь стекала по его лицу, капая на снег. Мир сужался, звуки становились глуше, но глаза Курты оставались ясными. Он смотрел не на палачей, не на толпу, а куда-то за горизонт, туда, где, как он надеялся, были они. Живые.

Взгляды Алтанцэцэг и Отгонбаяра были прикованы к Курте — человеку, который был для них больше, чем наставником. Его израненное тело, покрытое следами побоев, казалось хрупким, как осенний лист.

Она всхлипнула, звук был тихим, но таким отчётливым в тишине леса. Её плечи тряслись, а колени дрожали, будто она вот-вот потеряет равновесие. Отгонбаяр притянул её ближе, его собственные слёзы текли по щекам. Он чувствовал, как её отчаяние перекатывается волнами, захватывая его с головой. Ему хотелось кричать, броситься вперёд, но его тело оставалось прикованным к месту страхом и осознанием собственной беспомощности.

На площади командир поднял меч. Курта закрыл глаза. Его губы шевельнулись, но слов было не разобрать. Возможно, это была молитва, а может, прощание.

Курта поднял голову и замер, словно видя что-то далеко за горизонтом. Алтанцэцэг могла поклясться, что в его глазах блеснуло странное спокойствие. Он умер, думая, что дети спаслись.

В этот миг Алтанцэцэг вспоминала всё — ночи, когда они сидели у костра и слушали рассказы Курты, его грубоватую, но тёплую заботу, его уверенность, которая всегда придавала им сил, рассказы о духах и богах. Всё это сейчас рушилось перед её глазами.

Лезвие опустилось.

Алтанцэцэг не выдержала. Она издала глухой крик, который вырвался из её груди, словно вопль раненого зверя. Её тело обмякло, и она рухнула на колени, хватаясь за снег, будто это могло остановить её падение. Отгонбаяр упал рядом, обняв её, чтобы не дать ей полностью потеряться в этом море боли. Его собственное лицо было искажено отчаянием, а дыхание становилось всё более рваным.

Парень прижал Алтанцэцэг к себе так крепко, что они оба едва могли дышать. Он пытался согреть её своим телом, но сам был окоченевшим от холода и ужаса. Её слёзы пропитывали его одежду, а её всхлипы отзывались эхом в его груди

Она всхлипывала, пытаясь заговорить, но слова не выходили. Её руки, дрожащие и окровавленные, схватили землю, будто она могла вернуть Курту, если сожмёт её достаточно сильно. Но реальность была неумолима. Его тело лежало на снегу, неподвижное и безжизненное.

Отгонбаяр пытался удержать её. Его руки обнимали её плечи, но он сам был на грани. Он не мог дышать, не мог думать. Всё, что он чувствовал — это пустоту, холодную, как снег под их ногами. Он закрыл глаза, но образ Курты, падающего на землю, не исчезало. Он преследовал юношу, отгоняя другие мысли.

Парень, дрожа, прижал её лицо к своему плечу. Он больше не думал о том, чтобы быть сильным. Он позволил себе плакать, кричать, дрожать. Ему казалось, что этот момент будет длиться вечно, что они никогда не смогут выбраться из этого кошмара.

Когда последние отблески казни исчезли за дымкой рыданий, их тела обмякли, будто лишённые сил. Они сидели на замёрзшей земле, прижимаясь друг к другу, как два сломанных существа, пытающихся найти тепло в холодной, беспощадной реальности.

Нодаже сквозь рыдания, обжигающую боль и пустоту, их мысли вдруг обратились кНаидвар и Батжаргалу. Алтанцэцэг взглянула на Отгонбаяра, её глаза расширилисьот осознания. Им нужно было