Танец шёлка и стрелы

Чэн Юхуа сидела на резной скамье в своих покоях. Её пальцы непроизвольно касались складок на рукаве, а взгляд был сосредоточен на лекаре, который стоял перед ней, низко склонив голову. Свет лампы освещал его лицо, придавая чертам выражение усталости, смешанной с профессиональной сосредоточенностью.

— Говорите, — велела Юхуа, — Что с ней?

Лекарь поднял голову, стараясь сохранить почтительную манеру, но в его взгляде читалась обеспокоенность.

— Ваше Высочество, состояние девы Шуйцзин... крайне необычное, — начал он, тщательно подбирая слова. — Нет серьёзных повреждений внутренних органов, но этот лекарь обнаружил истощение и лёгкое обморожение.. Однако её разум... будто находится в плену.

Чэн Юхуа нахмурилась, её голос стал напряжённым.

— Что вы имеете в виду?

— Её состояние можно описать как крайнее истощение духа. Она пережила что-то, что разрушило её внутреннюю устойчивость. Это мог быть шок, страх или... — он замолчал на мгновение, — глубокое унижение.

Принцесса подалась вперёд, сжимая чашу.

— Что вы имеете в виду? Говорите прямо.

Лекарь отвёл взгляд, словно собираясь с мыслями.

— У неё симптомы, которые мы называем "расщеплением разума". Она пережила нечто, что не смогло выдержать её сознание. Судя по её ранам и общей слабости, она, скорее всего, подверглась насильственному удержанию. На её руках следы ожогов — от верёвок или грубых тканей, которыми её связали. Её ногти сломаны, что может указывать на попытки освободиться.

Юхуа почувствовала, как её дыхание перехватило.

— Её пытали? — спросила она, её голос стал почти шёпотом.

Лекарь не сразу ответил.

— Это не совсем пытки в прямом смысле, Ваше Высочество. Но она могла оказаться в ситуации, где её волю целенаправленно сломали. Это могла быть тьма, отсутствие света, одиночество... или, возможно, насильственное воздействие на её разум через страх.

Чэн Юхуа молчала, её пальцы медленно гладили край чаши.

— Она ничего не сказала, — прошептала она. — Ни слова о том, что с ней произошло.

Лекарь вздохнул.

— И, возможно, не скажет ещё долго. Я заметил, что её глаза избегают света, а тело напрягается при любом громком звуке. Это признаки того, что она слишком долго находилась в состоянии постоянной угрозы.

Юхуа пристально смотрела на Шуйцзин, лежащую на постели. Даже спустя несколько часов после её возвращения, служанка оставалась странно неподвижной, будто страх окутал её, как второй слой кожи. В глазах девушки не было жизни, только пустота, отражающая чужую, далёкую реальность.

Её руки были самыми пугающими. На ладонях свежие раны пересекались с глубокими застарелыми царапинами, оставленными, вероятно, её же ногтями. Пальцы дрожали, даже когда она спала, а ногти были обломаны до мяса, как у человека, который пытался выцарапать себе путь из каменной ловушки.

На шее оставались следы тонких порезов, словно она неоднократно тёрла её чем-то острым.

Лекарь указал на них, заметив, что такие движения могут быть признаком самоповреждения.

— Она могла пытаться избавиться от того, что, как ей кажется, её душит, — сказал мужчина, осматривая повреждения. — Но в её глазах... эта пустота, Ваше Высочество. Как будто она не вернулась оттуда полностью.

Юхуа тяжело сглотнула, её взгляд упал на щиколотки Шуйцзин. Тёмные следы синяков опоясывали ноги, словно грубые руки тянули её обратно, когда она пыталась убежать.

— Вы заметили её волосы? — тихо спросил лекарь, едва ли осмеливаясь заговорить громче.

Юхуа кивнула.

Когда Шуйцзин нашли, её волосы были спутаны и оборваны. Некоторые пряди казались вырванными с корнем, а кожа головы покрыта мелкими порезами.

— Это... она сама себе сделала? — тихо спросила принцесса, её голос дрожал.

Лекарь кивнул.

— Возможно. Или, что хуже, это сделали те, кто с ней был.

Юхуа закрыла глаза, пытаясь унять волну подступающей тошноты.

— Я видела такие симптомы у людей, переживших нападения врагов, — продолжил он. — Они начинают вредить себе, чтобы вернуть контроль над телом, которое, как они думают, больше им не принадлежит.

Эти слова обрушились на Юхуа, как удар хлыста. Её голос сорвался.

— Она вернётся к нам?

Мужчина покачал головой, опуская глаза.

— Это займёт время.

Тишина в комнате казалась угнетающей. Даже шелест шёлковых занавесок вызывал гнетущее чувство тревоги, словно за стенами кто-то подслушивал. Шуйцзин тяжело дышала, её грудь то поднималась, то опадала, будто каждый вдох давался ей через силу.

— Ваше Высочество, — осторожно сказал лекарь подходя ближе. — Ей нельзя оставаться одной. Любой звук, любое движение может вернуть её к тем ужасам.

Чэн Юхуа медленно кивнула, не сводя взгляда с лица своей служанки.

— Тогда я останусь.

Она убрала волосы с лица Шуйцзин, раскрывая ещё один мелкий порез на лбу, и её сердце сжалось от боли.

"Как я могла позволить этому случиться?" — думала принцесса.

Она не отпускала руки служанки.

— Это я должна была защитить тебя, — прошептала Юхуа, её голос был почти не слышен. — Как я могла быть такой беспомощной?

Шуйцзин слегка приоткрыла глаза. На мгновение их взгляды встретились, но служанка тут же отвернулась.

"Почему ты отворачиваешься, Шуйцзин? Боишься, что я увижу в твоих глазах ту боль, которую не смогла предотвратить?"

Юхуа почувствовала, как внутри неё поднимается злость — на себя, на дворец, на этот мир, который делал боль окружавших её людей чем-то обыденным.

"Ты была со мной всегда," — думала она. "Ты знала все мои слабости, все мои страхи. Ты была там, чтобы поднять меня, когда я падала. А я... где была я, когда тебе нужна была помощь?"

Шуйцзин, словно почувствовав её мысли, слегка дёрнула рукой. Юхуа осторожно погладила её ладонь.

— Ты в безопасности, — сказала она тихо, больше для себя, чем для Шуйцзин.

Служанка едва заметно приоткрыла рот, но ни слова не вырвалось. Только слабый выдох, напоминающий шёпот.

Юхуа опустила голову, её челюсти сжались.

"Я больше не буду слабой," — подумала она. — "Кто бы ни сделал это с тобой, он ответит. Но сначала я верну тебя к жизни, Шуйцзин. Даже если для этого придётся перевернуть весь этот дворец."

Шуйцзин с трудом пошевелила пальцами, и Юхуа почувствовала слабое давление на своей руке. Её сердце сжалось.

"Ты всё ещё здесь," — с облегчением осознала она. — "И пока ты жива, я не позволю тебе исчезнуть."

Принцесса поднялась, осторожно поправляя одеяло на служанке. Она смахнула одну-единственную слезу, прежде чем в её взгляде появилась привычная твёрдость.

***

Лес был укутан холодом и тишиной. Каждый шаг по снегу отдавался скрипом, который казался громче грома. Темнота была не просто покровом, а чем-то живым, прячущим тайны и страхи. Алтанцэцэг и Отгонбаяр шли без слов, как тени, держа в руках оружие. Их дыхание смешивалось с вечерним воздухом, пропитанным горечью дыма, долетавшего из деревень, где всё ещё горели костры захватчиков.

Жизнь под оккупацией изменяла людей. Мужчины, привыкшие быть хозяевами земли, теперь смотрели в землю, боясь встречи с солдатами. Женщины, которые когда-то пели колыбельные, теперь вели детей в лес, чтобы те не видели издевательств. Огонь в душе степного народа не угас, но его едва хватало, чтобы согреть руки.

Эти встречи были спасением. Не просто планированием нападений, но и напоминанием друг другу, что они ещё живы. Алтанцэцэг знала это. Каждый раз, смотря на их лица, она видела ту же боль, что и в зеркале.

— Держись ближе, — бросила она, оглянувшись на Отгонбаяра.

Он кивнул, поправляя лук на плече.

Зима забирала силы, как немой враг. Морозом она заставляла пальцы неметь, сковывала движения. Дни тянулись, как вечность, а ночи казались ловушкой, из которой нельзя выбраться.

Они шли к месту встречи через узкую тропу, скрытую высокими соснами. Ветки деревьев были тяжелы от снега, который осыпался на землю, если их случайно задеть. Холод пробирался под одежду, несмотря на меховые накидки, но никто не жаловался.

На поляне их уже ждали. Группа из восьми человек сидела у крохотного костра, который пытались спрятать за крупными валунами. Лица у всех были бледные, обветренные, но в глазах горел слабый огонь надежды.

Когда Алтанцэцэг и Отгонбаяр приблизились, все замолчали. На мгновение лишь ветер нарушал тишину, пронизывая лес, словно духи предков напоминали о своей вечной бдительности.

— Принцесса, — произнёс Курта, старший из присутствующих, поднимаясь с места. Его седая борода блестела инеем. — Вы здесь. Вас не видели?

— Мы не можем терять время, — ответила она, кивнув ему. — Что ты узнал?

Курта тяжело вздохнул и жестом пригласил их ближе к костру. Лесная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров, была почти зловещей.

Джигэ, молодой разведчик с быстрыми глазами и обострённым чутьём, первым заговорил:

— Сегодня я следил за караваном с провизией. Они двигались по южному тракту. Судя по всему, это припасы для гарнизона в их главном лагере за пределами долины.

— Провизия? — переспросил Отгонбаяр с легким презрением в голосе. — И что нам с этого? Даже если мы разгромим их караван, что это изменит?

— Это изменит многое, — резко вставила Чингэс, пристально глядя на него. — Если враги потеряют еду, они начнут слабеть. Их войска начнут роптать, а мы получим хоть какое-то преимущество.

Алтанцэцэг, сидевшая напротив костра, смотрела в огонь. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё кипело. Она медленно подняла взгляд.

— Они зависят от этих караванов. Если мы лишим их провизии, это ударит по их дисциплине и моральному духу.

Курта нахмурился, его старческие руки дрожали от холода, но голос оставался твёрдым.

— Это не так просто, как вы думаете. Караваны охраняются, а нападение на них — это риск. Если нас поймают, последствия будут ужасны.

— Именно поэтому нужно действовать быстро и тихо, — ответила Алтанцэцэг. — Мы не можем позволить себе медлить. Если караван дойдёт до лагеря, враги продолжат давить на нас.

Отгонбаяр подался вперёд, его лицо было мрачным.

— Ты всегда рвёшься в самую гущу, Алтанцэцэг. Это опасно. Мы не знаем точно, сколько там солдат.

Она посмотрела на него, её взгляд был пронзительным.

— А ты думаешь, что у нас есть другой выход? Мы не можем сидеть сложа руки, Отгонбаяр. Каждый день, пока мы бездействуем, враги становятся сильнее.

— Это не оправдание! — возразил он, сжав кулаки. — Ты не должна решать всё одна.

— Я не одна, — спокойно, но твёрдо ответила она. — Я здесь ради нашего народа. Ради всех, кто сейчас спит в холоде, боясь завтрашнего дня.

Чингэс прервала их спор:

— Решайте быстрее. Пока мы будем тут препираться, караван уже дойдёт до лагеря.

Алтанцэцэг поднялась, её фигура отбрасывала длинную тень от костра.

— Мы сделаем это. Но только вдвоём. Чем меньше людей, тем тише мы сможем действовать.

Отгонбаяр смотрел на неё несколько мгновений, потом решительно кивнул.

— Если ты идёшь, я иду с тобой.

Курта, до этого молчавший, посмотрел на них с тяжёлым выражением.

— Помните, что у вас есть за спиной не только вы сами, но и весь наш народ. Каждый ваш шаг должен быть выверенным. Не дайте врагу узнать, кто стоит за этим.

— Мы будем осторожны, — ответила Алтанцэцэг, но в её голосе звучала твёрдость, а не обещание.

— Если мы нападём на караван, — наконец произнёс Отгонбаяр, нарушив тишину, — что будет, если они начнут забирать еду у местных?

Алтанцэцэг остановилась, её взгляд устремился на тропинку, покрытую слоем свежего снега. Это была мысль, от которой она старалась отвлечься, но от которой нельзя было уйти.

— Я думала об этом, — тихо сказала она. Её голос звучал тяжело.

Отгонбаяр подошёл ближе, глядя на неё с тревогой.

— Это может обернуться катастрофой. Они не станут искать виновных среди своих. Они будут думать, что это сделали мы, местные.

— Я знаю, — ответила она, повернувшись к нему. Её лицо было напряжённым, но глаза горели решимостью. — Именно поэтому мы не можем оставить следов.

Отгонбаяр покачал головой.

— Даже если мы всё сделаем чисто, они всё равно будут искать, на ком выместить злость. Могут прийти в деревню, устроить обыск, забрать всё, что осталось.

Алтанцэцэг сжала руки в кулаки, её ногти впились в ладони.

— Они уже забрали у нас всё, Отгонбаяр. Если мы будем бездействовать, они заберут даже надежду.

Он вздохнул, глядя на неё.

— Но ведь голод убивает вернее клинка. Если они отнимут у нас последнюю еду...

Алтанцэцэг отвернулась, её взгляд упал на высокие деревья, словно она искала ответы среди ветвей, покрытых снегом.

— Мы должны напасть на караван вдали от деревни, — наконец сказала она. — Увести их подозрения. Пусть они думают, что это другие кочевники или племена

— Как ты собираешься это сделать? — спросил он.

Она задумалась на мгновение, потом её губы тронула слабая улыбка.

— Если мы уничтожим следы, они не смогут понять, кто это сделал.

Когда они добрались до места, она обернулась к Отгонбаяру.

Отгонбаяр кивнул, но его лицо оставалось мрачным.

— Это рискованно.

— Я знаю, — ответила она, глядя на него прямо. — Но если мы ничего не сделаем, риск для наших семей будет ещё больше.

— Мы не просто будем атаковать. Мы уничтожим всё, что могло бы выдать нас. Огонь поглотит всё, даже наши следы.

Он кивнул, его лицо слегка смягчилось.

— Но если у нас не получится?

— Тогда мы придумаем что-то другое, — ответила она. — Но я не позволю им забрать больше, чем они уже взяли.

И в этом моменте Отгонбаяр понял, что её сила не в бесстрашии, а в готовности идти вперёд, несмотря на страх и сомнения.

Ночь окутала лес плотным покрывалом, но Алтанцэцэг и Отгонбаяр двигались осторожно, каждый шаг казался выверенным и необходимым. Снег скрипел под их ногами, и каждый треск ветки заставлял их замирать, затаив дыхание.

— Ты опять рвёшься туда, где опаснее всего, — прошептал Отгонбаяр, его голос дрожал не от холода. — Ты даже не представляешь, как мне страшно за тебя.

Алтанцэцэг мельком взглянула на него, на его тёмный силуэт, растворяющийся в ночи.

— Я понимаю, — ответила она тихо, но твёрдо.

Отгонбаяр покачал головой, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь согнать с себя тревогу.

— Пообещай мне, что будешь осторожна. — Его голос стал мягче, но в нём звучала настойчивая просьба. — Никто не выдержит, если тебя не станет. Особенно твоя семья. Батжаргал, Наидвар. Я постараюсь защитить тебя.

Алтанцэцэг замерла на миг, её сердце дрогнуло. Она не ответила, но сделала шаг ближе и дотронулась до его руки.

— Я постараюсь, — наконец сказала она. Её голос был почти шёпотом.

Отгонбаяр отвёл взгляд, его дыхание стало чуть громче, словно он боролся с собственной тревогой. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. За эти месяцы он привык думать о ней как о центре их маленького мира, как о человеке, который всегда найдёт выход, даже если сама будет на краю. Но сейчас эта мысль только усиливала его страх. Что если она не вернётся? Что если он останется без неё? Эта тишина, в которой будут только он и пустота, пугала его сильнее всего.

Они продолжили путь, их дыхание было еле слышным, а шаги — мягкими, как у хищников. Когда они добрались до шатра, холод пробирался под одежду, заставляя зябко кутаться.

Наидвар, заметив как они вошли, сразу поднялась. Её лицо, уставшее и бледное, озарилось облегчением.

— Всё прошло хорошо? — спросила она, но в её голосе звучала тревога.

Алтанцэцэг подошла к сестре, внимательно осматривая её лицо и округлившийся живот. Её пальцы осторожно коснулись руки Наидвар.

— А у тебя как дела? Ты отдыхала? Ела?

Наидвар усмехнулась, хотя в её глазах блеснули слёзы.

— Ты говоришь, как будто это не ты вернулась из леса. Я в порядке. Тише, успокойся.

— Я всегда буду спрашивать, — твёрдо ответила Алтанцэцэг. Её глаза потеплели, когда она помогла сестре сесть удобнее. — Ты слишком много заботилась о нас. Теперь моя очередь.

Наидвар покачала головой, но её улыбка стала мягче.

— Хорошо, Алтанцэцэг... Хорошо. — Она положила свою руку на руку младшей сестры.

Отгонбаяр подошёл ближе, снимая с себя тёплый плащ и бросая его на плечи Алтанцэцэг.

— Держи. Ты сама дрожишь, — сказал он, не дожидаясь возражений. — А теперь сядь и погрейся.

Алтанцэцэг села рядом с огнём, и Батжаргал тут же подбежал к ней. Его руки обвили её талию, а лицо уткнулось в её плечо.

— Ты ведь вернулась, — прошептал он. — Ты всегда возвращаешься.

Алтанцэцэг обняла его крепче, ощущая тепло его маленького тела. Она тихо ответила:

— Да, Батжаргал. Я всегда возвращаюсь.

— Главное, чтобы вы были рядом, — сказала Наидвар, вновь встретившись взглядом с Алтанцэцэг. В её голосе звучала едва уловимая мольба, но больше всего — любовь.