доброе утро
Закрыла глаза. Помучалась в мыслями ведь что дальше... Я открыла глаза встала сделала зарядку(зачем? Хз). Опять закрыла глаза и...
И уснула.
___________________
Я проснулась от того, что в нос ударил запах лаванды.
Серьёзно. Лаванды. Не хлорки, не спирта, не той серой каши, которой вечно воняло в Секторе, а цветочков. Мозг, не привыкший к такому подъёму, тут же выдал мысль: «Оля, ты сдохла. Ты в раю для домохозяек. Сейчас ещё кофе принесут и скажут, что ты зачислена в штат».
Я медленно разодрала глаза. Комната была незнакомой. И она была… красивой. Слишком красивой. Светлые стены с каким-то ненавязчивым геометрическим узором, огромное окно в полстены, за которым маячили зелёные кроны деревьев и кусок серого неба. Постель мягкая, бельё белое, но не колючее, как в Секторе, а хлопковое, будто из рекламы порошка. В углу стоял шкаф со стеклянными дверцами, рядом с ним — стул, явно дорогой, с изогнутой спинкой. На полу ковёр. Ковёр, мать его! Мой внутренний цыган, который ещё в Нью-Йорке приметил ковровую дорожку, сейчас захлебнулся слюной.
Я приподнялась на локтях. Голова была тяжёлой, но уже не чугунной — похоже, в меня успели влить какую-то дрянь, пока я дрыхла. Во рту стоял привычный металлический привкус. Терпимо.
— Доброе утро, мадемуазель Потемкина, — раздался от двери мягкий, обволакивающий голос.
Я дёрнулась так, что чуть не скатилась с кровати. В дверях стоял он. Франция. Тот самый, из парка. Снова в идеально отглаженном костюме, с зализанной назад светлой шевелюрой и на лице точнее на щеках — сине-бело-красный триколор. Выражение лица было такое, будто он только что сошёл с обложки журнала.
— Какого хрена? — прохрипела я, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка, хотя была одета в какую-то пижаму, которую я не надевала.
Он слегка склонил голову, изображая лёгкое раскаяние.
— Прошу прощения за столь ранний визит. Но вы проспали почти двенадцать часов. Организм требовал отдыха после перелёта и… процедур. Я решил дождаться вашего пробуждения лично.
Процедур. Ага, так и запишем. В меня опять что-то вливали, пока я была в отключке.
— Где я? — спросила я, оглядывая комнату ещё раз. — Это не та лаборатория. Там было… серое всё. И воняло. А тут прям бутик-отель.
Франция позволил себе лёгкую улыбку, которая, впрочем, тут же исчезла.
— Вы правы, это не та лаборатория. Вы находитесь во французской ассоциации ВОЗ, в пригороде Парижа. Более конкретно — в крыле для особых гостей. Ваш прежний… эээ… пансионат был признан не соответствующим стандартам содержания лиц с особым статусом. После некоторых консультаций было решено перевести вас сюда.
Я моргнула. Париж? Пригород Парижа? Я, блять, в Париже? Последнее, что помнила — серый автобус ВОЗ, дорога и то, как я засыпала в своей новой камере под писк приборов. А тут — лаванда, ковёр и Франция собственной персоной.
— И давно я тут? — я потёрла лоб, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Вторые сутки, — ответил он. — Большую часть времени вы спали. Врачи скорректировали вам баланс микроэлементов и ввели лёгкий седативный комплекс. Ничего опасного, уверяю вас. Стандартная процедура для акклиматизации после перевода.
Стандартная процедура. Ага. А то, что я ничего не помню — это так, мелочи.
— Ладно, — я сбросила одеяло и села, свесив ноги с кровати. — Если я в Париже, где тут круассаны? Или меня тут на хлебе и воде держат?
Франция тихо рассмеялся. Смех у него был, сука, такой, будто капает мёд с ложечки. Раздражал до жути, но при этом от него не тошнило — в отличие от полосатого дружка Америки.
— Завтрак, разумеется, будет. Но сначала, думаю, вы захотите ознакомиться с новым распорядком и… коллегами.
— Коллегами? — я подняла бровь. — Я тут типа работаю? Мне зарплату положат?
— В некотором роде, — он сделал жест рукой, приглашая меня встать. — Вы — объект международного значения, Ольга. Но это не значит, что вы должны быть заперты в четырёх стенах. Здесь, во Франции, мы придерживаемся несколько иного подхода к содержанию… особенных гостей. Вы сможете передвигаться по территории ассоциации, посещать некоторые зоны и даже выезжать в город. Разумеется, под присмотром и с соблюдением мер предосторожности.
Я уставилась на него. Выезжать в город? В Париж? После того, как меня конвоировали как особо опасного преступника? После того, как я сидела в Секторе и жрала синюю жижу?
— С чего такая щедрость? — спросила я, сузив глаза. — В России меня держали под замком, там — в лаборатории — вообще как пробирку рассматривали, а тут вдруг «выезжать в город». Где подвох?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Глаза у него были светлые, но не голубые, как у России, а серо-стальные, холодные. Но в них что-то такое плескалось — не угроза, но намёк.
— Подвох, как вы выражаетесь, заключается в том, что Франция умеет договариваться. С ВОЗ, с ООН, с вашим бывшим куратором. Мы пришли к соглашению, что изоляция и постоянные анализы не дадут нужного результата. Вы — уникальный организм, но вы ещё и человек. А человек в клетке быстро чахнет. Нам это невыгодно.
Ах, вот оно что. Старая добрая прагматика. Не из доброты душевной, а потому что дохлый экспонат никому не нужен. Это было… честно. И оттого чуть легче.
— Ладно, — я встала, потянулась до хруста в спине. — Давайте ваш завтрак. И представьте меня вашим «коллегам». Посмотрим, что за зоопарк тут у вас.
Франция кивнул и направился к двери. У порога обернулся.
— Кстати, мадемуазель, — он чуть понизил голос. — Здесь вам будет комфортнее, чем где бы то ни было. Но прошу помнить: любая попытка контакта с внешним миром без моего ведома будет расценена как нарушение соглашения. И тогда я уже не смогу гарантировать вам ту свободу, которую вы имеете сейчас.
Он вышел, а я поплелась в ванную. Ванная тоже была — закачаешься. Белый кафель с золотистыми прожилками, душевая кабина с тремя режимами, раковина, зеркало во всю стену. Я глянула на себя — бледная, но уже не мертвецки. Волосы спутаны, под глазами тени, но глаза горят. Привычный уже блеск загнанной кошки.
Я умылась ледяной водой, почистила зубы новой щёткой, которая лежала в упаковке на полке. Даже паста была какая-то дорогая, мятная, без этого противного химического послевкусия. На полке нашлась расчёска — нормальная, не казённая. Я минут десять драла свои колтуны, матеря всё на свете. В итоге получилось даже почти прилично.
Выйдя из ванной, я обнаружила, что на стуле аккуратно разложена одежда. Джинсы, футболка, лёгкий свитер. Моего размера. И кроссовки — новые, мягкие, явно брендовые. Я вспомнила, как США обещал мне «брендовый шмот». Неужто он и здесь наследил? Хотя нет, бирок американских не видно. Скорее, это Франция постарался. Всё чистенькое, пахнет тем же кондиционером с лавандой.
Я оделась. Вещи сидели отлично, будто снимали мерки, пока я спала. От этой мысли стало неуютно. Но выбирать не приходилось. Я сунула босые ноги в кроссовки и вышла в коридор.
Коридор тоже был не как в Секторе. Светлый, с картинами на стенах — какие-то пейзажи, поля, реки. Мягкий свет из скрытых светильников. Пахло не хлоркой, а деревом и чем-то цитрусовым. Я огляделась — ни души. Только в конце коридора маячила фигура.
Франция ждал меня у выхода в широкий холл. Холл этот был больше похож на лобби дорогого спа-отеля, чем на больницу. Высокие потолки, стеклянные двери, за которыми виднелся внутренний двор с фонтаном, кожаные диваны, журнальные столики с глянцевыми журналами.
— Прошу сюда, — он указал на приоткрытую дверь в дальнем конце холла. — Завтрак накрыт. И… — он чуть запнулся, — там уже собрались те, кто будет сопровождать вас ближайшее время. Не все, но основная группа. Я счёл нужным познакомить вас в неформальной обстановке.
— Неформальная обстановка — это когда я с немытой башкой и в чужой одёжке? — буркнула я, но внутри шевельнулось что-то похожее на любопытство. Новые люди. Новые страны. Хоть какое-то разнообразие в этом бесконечном потоке тычков и анализов.
Он открыл дверь и пропустил меня вперёд.
Комната оказалась небольшой столовой. Круглый стол, накрытый белой скатертью, за ним — четверо. И все, как по команде, повернули головы ко мне.
Первой я заметила Беларусь — её рыжую копну ни с чем не перепутаешь. Она сидела с краю, поджав под себя ногу, и держала в руках кружку с чаем. Увидев меня, она широко улыбнулась, едва не расплескав содержимое.
— О! Проснулась! — воскликнула она. — А я уж думала, ты там в кому впала. Франция сказал, ты спишь как сурок.
— Сама ты сурок, — беззлобно огрызнулась я, чувствуя, как внутри немного теплеет. Всё-таки знакомое лицо в этом новом гадюшнике — это хоть какая-то опора. — Ты что тут делаешь? Тебя тоже в плен сдали?
Беларусь хмыкнула, поставила кружку.
— Ага, в плен. Я тут типа делегата по культурному обмену. Попросили присмотреть за тобой, чтоб ты тут с тоски не загнулась. Ну и заодно показать, что Франция не кусается. Пока что.
Рядом с ней сидела девушка, которую я не знала. Худая, светловолосая, с каким-то очень спокойным, доброжелательным лицом. На щеке — красный флаг с белым крестом. Дания, что ли? Или какая-то другая скандинавская хрень? Я плохо разбиралась в европейских флагах, кроме основных. Она чуть наклонила голову и мягко улыбнулась.
— Доброе утро, Ольга. Меня зовут Дания. Я здесь как наблюдатель от Северного совета. И, если понадобится, как переводчик и медиатор. Надеюсь, мы поладим.
Голос у неё был тихий, но чёткий, с едва уловимым акцентом. Не такой сладкий, как у Франции, а спокойный, как вода в озере. Я кивнула ей, не найдя что сказать. Медиатор, значит. Чтобы я тут ни с кем не сцепилась.
Рядом с Данией сидел парень — чуть старше меня на вид, может, лет 18-19. Тёмные волосы, слегка взлохмаченные, карие глаза, на щеке — чёрно-жёлто-красный флаг. Бельгия. Он выглядел чуть более расслабленно, чем остальные, развалившись на стуле и вертя в пальцах круассан.
— Привет, — бросил он с набитым ртом, даже не пытаясь скрыть, что жуёт. — Я Бельгия. Но можешь звать меня просто Люк. Или не звать. Мне пофиг.
— Люк? — я подняла бровь. — У вас, у стран, есть человеческие имена?
— У некоторых, — он пожал плечами. — Мне так удобнее. Не всё ж по паспорту величаться. Ты садись, жри. Круассаны тут реально божественные. Франция, гад, на еде не экономит.
Франция, стоящий у двери, чуть поморщился, но ничего не сказал. Видимо, привык к такому обращению.
Напротив Бельгии сидела девушка — смуглая, с чёрными вьющимися волосами, собранными в небрежный пучок, и яркими, живыми глазами. На щеке — красно-жёлтый флаг. Испания. Она сидела, подперев щёку рукой, и смотрела на меня с откровенным, почти детским любопытством.
— ¡Hola! — она помахала мне пальцами. — Ты та самая chica с красной кровью? Я столько слышала, что уже голова пухнет. Выглядишь, кстати, получше, чем на фотках из ООН. Там ты была зелёная как то самое мессиво.
— Спасибо, наверное, — я села на свободный стул между Беларусью и Данией. — Это всё лаванда. И двенадцать часов сна.
— О, про лаванду это мы умеем, — Испания рассмеялась, и смех у неё был заливистый, как колокольчик. — У нас в Андалусии целые поля. Но тут, конечно, не Андалусия. Тут Париж. Понты и круассаны.
— И я, — подал голос Франция, усаживаясь во главе стола. — Попрошу без оскорблений, Кармен.
— А что я сказала? — Испания, которую, видимо, звали Кармен, сделала невинные глаза. — Понты — это же комплимент. Это значит, стиль есть.
Я невольно хмыкнула. Обстановка за столом была… странной. С одной стороны, все эти люди были странами — то есть теми самыми существами, которые ещё вчера решали мою судьбу на трибуне ООН. С другой — сейчас они сидели, жрали круассаны, переругивались и выглядели как обычные ребята моего возраста. Ну, плюс-минус. Это сбивало с толку.
На столе действительно было полно еды. Круассаны, багет, масло, джем, сыр, нарезка какая-то, фрукты, йогурты. И чай — в большом фарфоровом чайнике. Я потянулась к круассану, не забыв глянуть на Францию.
— Это можно есть? Или у вас тут тоже какие-то добавки для моего «железного гемоглобина»?
— Можно, — кивнул он. — Еда обычная. Ваш организм сейчас стабилен, дополнительные добавки пока не требуются. Врачи рекомендовали обычное питание. Единственное условие — вот это.
Он пододвинул ко мне небольшую бутылочку из тёмного стекла. Я взяла её, повертела. Внутри плескалась жидкость, знакомая до тошноты — синеватая, с теми самыми медными крупинками.
— Стабилизатор, — пояснил он. — Один раз в день. Для поддержания баланса. Это всё ещё необходимо, пока ваш организм полностью не адаптировался к местной атмосфере.
— А он адаптируется? — я откупорила бутылку, понюхала. Пахло травами и всё тем же металлом.
— Врачи говорят, что прогресс есть, — ответила Дания, повернувшись ко мне. — Ваш гемоглобин уже не так активно реагирует на медь. Возможно, через пару недель дозу снизят. А там и полностью отменят.
Пара недель. Значит, я тут застряла надолго. Я сделала глоток, поморщилась и зажевала круассаном. Вкус у круассана был божественный. Слоёное тесто, масло, хруст — у меня аж глаза закатились. Катя любительница десертов ей бы это зашло.
— Нравится? — Бельгия-Люк наблюдал за мной с усмешкой. — Я же говорил — Франция на еде не экономит. Это его единственный плюс.
— Единственный? — Франция поднял бровь. — Я бы попросил.
— Ну, ещё вино, — Люк загнул палец. — Но ей пока, неналивают. Так что остаются круассаны.
— Я смотрю, у вас тут весёлая компания, — сказала я, откусывая ещё. — И часто вы так собираетесь? Всей Европой, за одним столом?
— Нечасто, — ответила Дания. — Обычно мы видимся на заседаниях ООН или на саммитах. Но из-за тебя, — она чуть улыбнулась, — сделали исключение. Ты — повод для внеочередного собрания. И, честно говоря, все рады немного отвлечься от политики.
— Рады? — я усмехнулась. — Я думала, я для вас — угроза и аномалия.
— Ты — интересная аномалия, — Испания подалась вперёд, глаза её горели. — У нас тут свои дела, скучные, бюрократические. А тут вдруг — бац! — появляешься ты. Живая, настоящая, с красной кровью. Это как… как в кино! Ну, или как в сериале. Ты не представляешь, сколько слухов ходило, пока тебя везли сюда. Говорили, что ты светишься в темноте.
— Я не свечусь, — сказала я.
— Жаль, — она разочарованно вздохнула. — Это было бы круто.
Беларусь заржала.
— Кармен, ты бы ещё спросила, не летает ли она. Светится она! Ты бы ещё про клыки спросила.
— А что, клыки есть? — Испания тут же уставилась на мой рот.
— Нет у меня клыков, — я невольно улыбнулась. Вроде бы государства а иногда говорят фигню)
Завтрак тянулся ещё с полчаса. Я ела, пила чай, слушала, как они болтают о каких-то своих делах — о границах, о торговле, о том, кто кого послал на последнем саммите. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что почти расслабилась. Почти.
После завтрака Франция поднялся.
— А теперь, Ольга, у меня к вам предложение. Беларусь вызвалась показать вам город. Разумеется, с соблюдением всех мер предосторожности. Вы не против?
Я чуть не поперхнулась чаем. Город? Париж? Я?
— В смысле — прям в Париж? — я перевела взгляд на Беларусь. Та сияла как начищенный самовар.
— Ага! Я тебе всё покажу! Ну, не всё, конечно, но основное. Эйфелеву башню, Сену, мосты. Ты ж в Париже! Нельзя сидеть в четырёх стенах, когда тут такое!
— А… это безопасно? — я глянула на Францию. Тот кивнул.
— Мы примем меры. Вы поедете в закрытой машине, в сопровождении охраны. И, конечно, вам понадобится небольшая… маскировка.
— Маскировка? — я нахмурилась. — В смысле? Парик и усы?
— Почти, — Беларусь уже рылась в какой-то сумке, которую притащила из-под стола. — Вот, я тут набрала. Очки солнцезащитные, кепка, толстовка с капюшоном. Ты ж у нас звезда после ООН, тебя каждая собака знает. А так — обычный подросток, никто и не взглянет.
Она вывалила на стол ворох вещей. Очки были большие, круглые, в чёрной оправе. Кепка — простая синяя, с каким-то нечитаемым логотипом. Толстовка — серая, свободная, с капюшоном.
— Ты это серьёзно? — я покрутила кепку в руках. — Я похожа на шпиона из дешёвого боевика.
— Зато никто не узнает, — Беларусь уже натягивала мне очки на нос. — Ну-ка, посмотри. О! Круто! Ты похожа на ту девчонку из Матрицы ну, когда она в городе ходит.
— в вашем мире фильмы есть? — я уставилась на неё поверх очков.
— а что не должны?
Я вздохнула, но спорить не стала. Кепку натянула пониже, толстовку накинула поверх свитера, очки водрузила на нос. Посмотрела в отражение в стеклянной дверце шкафа. Ну, действительно — обычный подросток. Только бледный очень. Но в Париже, наверное, бледных хватает.
— Ладно, — сказала я. — Поехали. Только если меня узнают и начнут тыкать пальцами, я тебя саму в Сену скину.
— Договорились! — Беларусь схватила меня за руку и потащила к выходу.
Машина ждала во внутреннем дворе. Чёрный седан, тонированный наглухо. За рулём сидел молчаливый водитель в костюме. На заднем сиденье нас уже ждала охрана — двое крепких парней, которые проводили меня взглядами, но промолчали. Мы уселись, Беларусь тут же прилипла к окну.
— Смотри, Оль, сейчас поедем через Сену. Там мосты, они офигенные. Потом на набережную, потом к башне. У нас часа три, пока обед. Успеем всё!
Машина тронулась. Я откинулась на спинку и смотрела, как за окном проплывают улицы. Сначала пригород — тихий, зелёный, с аккуратными домиками и цветущими садами. Потом пошли здания повыше, движение стало плотнее, замелькали вывески на французском.
— А ты здесь часто бываешь? — спросила я у Беларуси, глядя, как она радостно ёрзает на сиденье.
— Бываю иногда. По делам. Но обычно одна, бродить скучно. А тут ты! Это ж совсем другое дело.
— Ты так радуешься, будто тебя из тюрьмы выпустили.
— Ну, — она чуть потускнела, — ты даже не представляешь, какая это тоска — сидишь читаешь вечно документы! Херня а не жизнь.
Машина выехала на набережную. За окном блеснула Сена — серая, спокойная, с прогулочными катерами и чайками. Беларусь тут же затараторила:
— О, смотри, это мост Александра Третьего! Самый пафосный во всём Париже. Золотые статуи, фонари, всё такое. Там ещё цари какие-то его открывали. Франция страшно гордится.
Я посмотрела. Мост действительно был красивый — широкий, с позолоченными фигурами по бокам, с фонарями, которые блестели на солнце. Солнце, кстати, как раз вышло из-за туч и заливало всё желтоватым светом.
— Мы можем остановиться? — неожиданно для себя спросила я. — Пройтись немного?
Беларусь глянула на охрану. Охранник что-то буркнул в рацию, потом кивнул.
— Только быстро, — сказал он. — И без резких движений.
Машина притормозила у тротуара. Я натянула капюшон, поправила очки и вылезла наружу. Воздух ударил в лицо — влажный, но тёплый, пахнущий рекой, бензином и чем-то цветочным. Мы подошли к парапету. Внизу текла Сена, зеленовато-серая, с барашками волн от проходящих катеров. Чайки орали, туристы сновали туда-сюда, кто-то фоткался, кто-то ел бутерброды.
— Нравится? — Беларусь встала рядом, облокотившись на перила.
— Ага, — я вдохнула полной грудью. Вдох дался легче, чем раньше. Значить стабилизаторы хорошие. — красиво.
— Париж— он такой, — Беларусь кивнула. — Я когда первый раз приехала, тоже рот открыла.
Мы постояли ещё немного, потом вернулись в машину. Охрана смотрела косо, но молчала. Поехали дальше. На очередном светофоре я сквозь тонированное стекло увидела толпу у входа в метро, афиши, лоток с какой-то уличной едой.
— Слушай, — я повернулась к Беларуси, — а чего ты? Ну в смысле почему ты вызвалась провести мне экскурсию?
Беларусь пожала плечами, но отвела взгляд.
— Ну… Я сама попросилась. Когда узнала, что тебя перевозят сюда. Думаю, дай-ка проверю, как ты там. Мне ж тоже скучно.С тобой весело.
— Весело, — я хмыкнула. — Меня вскрыть могут а ты:"весело!"
— Ну, кому как.— она нахмурилась.
Машина тем временем свернула на широкую площадь, и впереди выросла она. Эйфелева башня. Огромная, железная, до жути узнаваемая. Сотни туристов у подножия, очереди на подъём, блеск стекла и металла.
— О! — Беларусь захлопала в ладоши. — Выходим?
Охрана снова заворчала, но мы уже вылезли. Я встала на площади, запрокинула голову и уставилась на башню. Вживую она была ещё огромнее. Железное кружево уходило в небо, на фоне серых облаков выглядело особенно монументально.. Я вспомнила, как в детстве видела её на картинках, в каких-то журналах, и думала: «Вот бы когда-нибудь туда». Чтож осторожней с желаниеями.
— Хочешь подняться? — спросила Беларусь, видя мой взгляд.
— А можно? — я чуть не подпрыгнула.
— Ну, технически — да. Но охрана скажет нет.
Охранник за спиной кашлянул.
— Мисс, на башню нельзя. Слишком много людей, слишком высокий риск.
— Да блин! — я развернулась к нему. — Я что, террористка? Я просто хочу посмотреть. Вы же сами говорили: гуляем. Вот я гуляю. В чём проблема?
Он замялся, снова что-то буркнул в рацию. Потом кивнул.
— Только на первый уровень. И быстро.
Я чуть не заорала от радости. Беларусь уже тянула меня к билетным кассам. Мы взяли билеты, прошли контроль и зашли в лифт. Внутри было тесно, туристы гудели на разных языках.
Лифт пополз вверх. За стеклянными стенами открывался город. Крыши, улицы, зелёные пятна парков, серая лента Сены, сверкающий купол Инвалидов, белые громады делового квартала где-то вдали. Я замерла, прижавшись носом к стеклу.
— Ну как? — Беларусь ткнула меня в бок.
— нихрена себе, — выдохнула я. — Просто охренеть.
На первом уровне мы вышли. Ветер здесь был сильнее, трепал волосы, задувал под толстовку. Я подошла к ограждению и долго стояла, глядя вниз.
— Знаешь, — сказала я тихо, — я только сейчас поняла. Я ведь никогда нигде не была. Дальше своего посёлка — ни разу. А тут… Париж. Как в сказке. Только сказка стрёмная.
Беларусь встала рядом.
— Стрёмная сказка — тоже сказка. Лучше, чем скучные будни. Я вообще рада, что ты здесь. С тобой интересно.
Мы спустились обратно, когда охранник начал уже сверлить нас взглядом. Сели в машину. Беларусь всю дорогу болтала о том, какие ещё места нужно посетить — Монмартр, Нотр-Дам, Лувр. Я слушала вполуха, всё ещё переваривая увиденное. Красиво.... Жаль я вижу это не в своем мире.
Когда мы вернулись в ассоциацию, Франция уже ждал нас в холле.
— Как прогулка? — поинтересовался он, глядя на моё довольное лицо.
— Нормально, — я стянула кепку и бросила её на диван. — Париж красивый.
— Рад, что вам понравилось, — он слегка улыбнулся. — Теперь, думаю, вам стоит отдохнуть. Завтра утром плановый осмотр у врачей. А после обеда… возможно, ещё одна вылазка, если позволит погода.
Я кивнула. Вылазка — это хорошо.
Вечером, лёжа в своей новой кровати, я смотрела в потолок и перебирала в голове события дня. Я вертела в руках бутылку, укуталась в одеяло закрыла глаза и провалилась в сон.
_____________
4700слов.
Пу-пу-пу заварюка кафейку...