Мудила
Вечером, лёжа в своей новой кровати, я смотрела в потолок и перебирала в голове события дня. Я вертела в руках бутылку, укуталась в одеяло закрыла глаза и провалилась в сон.
____________
БАХ!
Я подскочила с кровати, как ошпаренная. Звук был такой, будто кто-то с размаху приложился кувалдой в дверь. Сердце ушло в пятки, а потом резко вернулось обратно и заколотилось где-то в горле.
БАХ! Ещё удар. С петель слетела ручка. Дверь, жалобно хрустнув, распахнулась настежь, явив мне знакомую до зубного скрежета фигуру.
Россия.
— Просыпайся, коротышка! — рявкнул он, перешагивая через обломки. — У тебя десять минут, чтобы собрать манатки и выметаться.
Я моргнула. Потом ещё раз. Потом мой мозг, всё ещё не до конца проснувшийся, наконец обработал картинку и выдал единственно адекватную реакцию.
— Мудила. Дай поспать, кусок говна. Сам ещё ребёнок, тихий час у тебя, что ли?!
— Уже девять утра, — он даже не поморщился. — В Париже рабочий день в разгаре.
— Да мне плевать, что у них в разгаре! — я схватила подушку и запустила в него. Он поймал её одной рукой, даже не глядя. — Ты какого хера мне дверь снёс?! Тут вообще-то можно было просто постучать!
— А ты бы открыла?
— Нет.
— Ну вот.
Я застонала и рухнула обратно на подушку, точнее на то, что от неё осталось после моего броска. Одеяло скомкалось, волосы торчали во все стороны, в глазах песок. Идеальное утро в парижском бутик-отеле. Испорченное одним конкретным шкафом.
— Что тебе надо? — прохрипела я, понимая, что поспать уже не дадут. — У тебя что, своих дел нет? Границы там охранять, санкции терпеть?
— Дела подождут, — он подошёл к шкафу, открыл его и начал скидывать мои вещи в сумку с такой скоростью, будто за нами гналась полиция. — Ты переезжаешь.
— Чего? — я села, резко проснувшись окончательно. — Куда переезжаю?
— Обратно в российский сегмент ВОЗ.
В комнате повисла тишина. Настолько густая, что её можно было резать ножом. Хотя блин, «густая тишина» — это из тех сопливых метафор, которые я ненавижу. Короче, я просто охуела.
— В смысле обратно? — мой голос поднялся на пол-октавы. — Я тут всего ничего! Меня только перевезли! Я ещё круассаны не все перепробовала!
— Проблема, — он бросил в сумку мои кроссовки. — Привыкай к каше.
— Какая нахрен каша?! — я вскочила с кровати, босиком подбежала к нему и попыталась отобрать сумку. Бесполезно. Он держал её над головой, а свой рост он использовал как оружие массового поражения. — Ты что, специально это устроил?!
— Ну-у… — он сделал задумчивое лицо. — Допустим.
— Чего «допустим»?! — я подпрыгнула, пытаясь дотянуться до сумки, но лишь позорно промахнулась. — Это же ты! Ты, да?! Это твоих рук дело! Ты договорился с ВОЗ, чтобы меня обратно перевели! Признавайся, шкаф недоделанный!
Россия наконец опустил сумку на кровать и посмотрел на меня сверху. Губы его дрогнули в усмешке, которую я хотела стереть с его лица кулаком. Но кулаком туда я не доставала.
— Мне скучно, — сказал он так, будто это всё объясняло.
— Что?!
— Скучно. Мне. Там, — он выделил каждое слово. — У меня отпуск. В Москве тишина, Германия укатил в Берлин по делам, Беларусь здесь торчит. Делать вообще нечего. А тут ты, со своими истериками. Это хоть какое-то развлечение.
Я стояла, открыв рот. В висках стучало. Я очень, очень медленно переваривала услышанное.
— То есть ты, — начала я тихо, опасно тихо, — из-за того, что тебе СКУЧНО, решил меня, живого человека, биологическую аномалию, объект международных споров, перетащить обратно в свой сегмент? Просто чтобы я тебя развлекала?
— Типа того, — он пожал плечами.
— Ты охуел.
— Возможно.
— Ты реально охуел! — я ткнула в него пальцем, точнее ткнула в воздух где-то на уровне его груди, потому что до лица не дотягивалась. — Ты вообще слышал про права человека?! Про свободу передвижения?! Ты же блять был коммунистом! Уважай права!
Россия замер. Его лицо на секунду стало серьёзным, почти оскорблённым.
— Во-первых, — он поднял указательный палец, — мой отец был не коммунист, а социалист. Это разные вещи. Коммунисты хотели всё обобществить и мировую революцию. А социалисты — они за справедливость, но без фанатизма. Короче, не путай.
— Да какая разница?! — я всплеснула руками. — Вы оба красные!
— Разница есть, — он вдруг полез в карман своей неизменной чёрной майки и, к моему полному охуению, вытащил оттуда небольшую книжку в бордовой обложке. Раскрыл её, откашлялся и начал читать вслух: — «Российская Федерация — демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления. Человек, его права и свободы являются высшей ценностью…» Во! Видала? Республиканская форма! И права человека уважаем. Так что всё по закону.
Я тупо смотрела на него. Он стоял посреди моей разгромленной комнаты с Конституцией в руке и выражением лица «да я вообще-то правовое государство».
— Ты… ты… — у меня кончились слова. — Ты реально носишь с собой Конституцию?!
— А что? Полезное чтиво. Иногда почитать перед сном.
— Ты не шкаф, — выдохнула я. — Ты не просто шкаф. Ты шкаф с ЧСВ размером с Эйфелеву башню.
— Эй! — он захлопнул книжку и убрал обратно в карман. — Ещё чего. Нет у меня ЧСВ.
— Нет?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Ты сначала притащил меня во Францию, потому что тебе было «удобно». Потом, когда тебе стало скучно, ты решил меня вернуть обратно, просто свистнув куда надо! Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя? У тебя ЧСВ больше, чем у Ельцина алкоголя в крови!
Россия обиженно фыркнул.
— Я вообще-то душа компании, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Если ты не заметила.
— Душа компании? — я приподняла бровь. — Какой компании? У тебя друзья-то есть?
— Газпром.
В комнате снова повисла тишина. На этот раз не густая, а такая, знаете, какая бывает, когда твой мозг пытается обработать фразу «Газпром — мой друг». Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его голубых глазах не было ни капли шутки.
— Газпром, — повторила я медленно, пробуя слово на вкус. — Ты сейчас серьёзно? Ты назвал Газпром в качестве друга?
— А что? — он пожал плечами. — Нормальная компания. Всегда с деньгами, с газом. На рыбалку вместе ходим иногда.
— Вы ходите на рыбалку с Газпромом.
— Ну да. Он, правда, больше трубы проверяет, но удочку тоже закидывает. В прошлый раз вон щуку вытащил — во! — он развёл руки в стороны, показывая размер рыбины.
Я закрыла лицо руками. Сил спорить не было. Меня только что разбудили ударом в дверь, сообщили, что я переезжаю обратно в российскую лабораторию, а теперь выясняется, что моя страна-куратор водит дружбу с корпорацией и меряется щуками. Куда катится этот мир?
— Ладно, — я опустила руки и глубоко вдохнула. — Допустим, ты душа компании «Газпром». Допустим, тебе скучно. Но какого чёрта ты не мог просто позвонить?! Пригласить в гости?! Зачем выбивать дверь с ноги и паковать мои шмотки?!
— Так быстрее, — он пожал плечами. — И потом, ты не приехала бы.
— Конечно, не приехала бы! У меня тут Париж, круассаны, нормальные люди вокруг, а не ты со своей Конституцией!
— Обидно, — он отвернулся и сделал вид, что рассматривает обломки двери. — Я к ней со всей душой, а она…
— С какой душой?! Ты меня как посылку таскаешь!
— Посылки не огрызаются, — резонно заметил он.
Я швырнула в него вторую подушку, но он снова увернулся. Тогда я просто села на кровать и уставилась в стену. Злость кипела, но в глубине души я понимала — спорить бесполезно. Если Россия что-то решил, он доведёт до конца.
— Когда выезжаем? — сдалась я.
— Через час. Собирайся.
— Дверь мне новую поставят?
— Я договорюсь с Францией.
— Ну хоть что-то.
Я встала и начала натягивать джинсы, не оборачиваясь. Россия топтался у порога, то ли ждал, то ли просто не знал, куда деть себя. Потом вдруг сказал:
— Кстати, Германия просил передать, что анализ твоей крови пришёл в норму. Так что стабилизаторы пока отменяют.
Я замерла с одной ногой в штанине.
— В смысле отменяют? Вообще?
— Вообще. Организм адаптировался. Можешь дышать без добавок, иногда пить придется но так для проверки.
Вот это была новость. Я медленно натянула джинсы до конца, обдумывая. Значит, я больше не привязана к бутылкам с синей дрянью. Значит, я могу просто… дышать. Просто жить. Без напоминаний о том, что я тут чужая.
— Это… хорошо, — сказала я наконец.
— Ага, — он кивнул. — Так что давай, собирайся. Будем тебя выгуливать уже без всякой химии.
— Выгуливать, — я фыркнула. — Как собачку.
— Собачки меньше ругаются.
Я закатила глаза, но спорить не стала. Запихнула остатки вещей в сумку, оглядела комнату, в которой провела всего ничего. Красивая была комната. С ковром. С лавандой. Жаль. Но, видимо, моя судьба — мотаться по лабораториям и секторам, как переходящее знамя.
Россия тем временем подобрал с пола обломок дверной ручки, покрутил и сунул в карман.
— Зачем тебе? — спросила я.
— Сувенир. Буду Франции напоминать, что пора ремонт делать.
— Ты невыносим.
— Знаю, — он ухмыльнулся. — В этом моё обаяние.
Я перекинула сумку через плечо и вышла в коридор первой, чтобы не видеть его довольную рожу. Впереди маячил переезд, очередные анализы, и, судя по всему, ещё много часов в компании этого идиота Господи упаси
Мы вышли во двор, где уже ждала машина. Франция стоял у входа с таким лицом, будто у него украли любимую вазу.
— Мадемуазель, — он чуть склонил голову, — приношу извинения за столь резкую смену обстановки. Если бы я знал…
— Не оправдывайся, — перебила я. — Я уже поняла, кто тут главный по переездам.
И я ткнула большим пальцем в сторону России. Тот стоял, засунув руки в карманы, с видом «я вообще-то правовое государство, всё по закону».
Франция вздохнул.
— Что ж, надеюсь, вы ещё вернётесь. Дверь мы починим.
— Ага, приеду к вам на экскурсию, — я залезла в машину. — Если меня опять куда-нибудь не перебросят ради чьего-то развлечения.
Россия сел рядом, хлопнул дверью. Машина тронулась. За окном проплывал утренний Париж — прекрасный, сонный, ещё не проснувшийся после ночи. Я смотрела на него и думала: прощай, город круассанов. Здравствуй, сектор номер хрен-знает-какой.
— Не грусти, коротышка, — Россия толкнул меня плечом. — В Москве сейчас хорошо. Снег выпал. Будем снеговиков лепить.
— Ты снеговика лепишь? — я недоверчиво покосилась на него.
— А что? Я многосторонняя личность.
— Да уж, — я вздохнула. — Личность.
— Обидишь — высажу на полпути, — предупредил он.
Я ничего не ответила, только устроилась поудобнее и закрыла глаза. Иногда машины подлетала на лежачих полицейских.
Машина снова подпрыгнула на лежачем полицейском. Я стукнулась макушкой о потолок — благо, обивка была мягкая.
— Блять, — сказала я, потирая голову.
— Не блять, а особенности французской дорожной инфраструктуры, — заметил Россия, даже не оторвавшись от телефона.
— Завали хлеборезку.
Он хмыкнул и продолжил скроллить. Я покосилась на него. Сидит, лыбится в экран, будто не он мне дверь снёс полчаса назад.
— Слушай, Шкаф, — я потёрла ушибленную макушку, — у тебя страна с населением сто сорок шесть плюс-минус миллионов человек. Ты вообще в курсе?
Он поднял голову от телефона. Взгляд стал задумчивый, будто я спросила его о квантовой физике.
— Считая с кем? — уточнил он. — С осетинами, абхазами, Крымом и так далее?
— Какая блять разница?! — я всплеснула руками, насколько позволял ремень безопасности. — Ты страна с кучей народу, а ведёшь себя как ребёнок!
— Ну, технически, — он отложил телефон и начал загибать пальцы, — я и есть ребёнок. Мне восемнадцать. Для страны это вообще возраст детсада. Вон, Британии сколько? Под полсотни. Франции? Ещё больше. Что мне, как Британии, рядом с камином сидеть? Чай пить? С пледиком? Ебнется.
Я уставилась на него. Он говорил это с таким серьёзным лицом, будто объяснял мне устройство Вселенной.
— Погоди, — я выставила руку. — Ты мне ещё в парке рассказывал, что на возраст влияют экономика, население и ещё какая-то хрень. А теперь ты мне говоришь, что тебе восемнадцать и ты в песочницу хочешь?
— Я не хочу в песочницу, — он оскорбился. — Я хочу на рыбалку. Это другое.
— Да один хер!
— Не один, — он упрямо мотнул головой. — Возраст страны — это вообще сложная штука. Там и ВВП, и индекс счастья, и сколько раз тебя пытались на куски порвать. А ещё миграция, рождаемость, смертность… Короче, если всё сложить, мне восемнадцать. Плюс-минус.
— Плюс-минус, — передразнила я. — Ты хоть сам понял, что сейчас сказал?
— Нет, — честно ответил он. — Но звучало умно.
Я застонала и откинулась на сиденье. Потом вспомнила.
— Кстати, про Газпром. Ты сказал, вы на рыбалку ходите. Это же компания. Корпорация. Или в вашем мире это тоже… персонификация?
Россия оживился. Глаза загорелись, как у ребёнка, которому разрешили показать любимую игрушку.
— Да! — он даже развернулся ко мне всем корпусом. — Это человек! Прикинь? Ходит, говорит, рыбу ловит. У него ещё усы такие, солидные. И трубка есть.
— Трубка.
— Ага. Он её на совещаниях курит. Газпром — он вообще мужик серьёзный. Но на рыбалке душнила. Всё время про тарифы говорит.
Я моргнула. Картинка в голове нарисовалась сюрреалистичная: мужик с усами, с трубкой и в костюме сидит с удочкой и жалуется на цены на газ. А рядом Россия в своей чёрной майке кивает и поддакивает.
— Ладно, — я тряхнула головой, отгоняя видение. — Газпром — мужик. Принято. А Путин у вас есть?
Россия поперхнулся воздухом.
— Премьер-министр, — сказал он таким тоном, будто я спросила что-то неприличное.
— У меня это президент, — возразила я.
— Премьер-министр, — повторил он с нажимом. — У нас премьер-министры. А президенты у нас — страны. Я тебе ещё в Секторе говорил.
— Что-то я не припомню.
— Потому что ты вечно спала или орала.
— Иди ты.
Он вздохнул, как учитель, которому надоело объяснять таблицу умножения.
— Смотри. В твоём мире президенты — это люди. А у нас президенты — это страны. То есть я. И Франция. И США. А премьер-министры — это типа исполнительная власть. Люди то есть. Путин — премьер-министр. Поняла?
Я медленно переваривала. Потом до меня дошло.
— Так, — я выставила палец. — Если у вас Путин — премьер-министр, то кто тогда у вас был президентом в девяностые? Когда тебе, блять, ещё и года не было?
Россия скривился так, будто ему сунули лимон в рот.
— Депутаты, — коротко бросил он.
— Чего?!
— Депутаты. Съезд народных депутатов. Они управляли. И вообще, давай закроем эту тему.
— Нет, погоди! — я аж развернулась к нему, насколько позволял ремень. — Ты мне сейчас серьёзно? Ты — страна. Тебе восемнадцать. Кто тогда управлял государством, пока ты в песочнице сидел?
— Я не сидел в песочнице! — окрысился он. — Я вообще в девяностые пить начал.
— В каком смысле пить?!
Он замолчал. Уставился в окно. Потом тихо, почти нехотя, сказал:
— Ну… девяностые. Тяжёлое время. Ельцин тогда премьер-министром был. И я… ну, начал.
— Ты начал пить из-за Ельцина?!
— Не из-за Ельцина! — он резко повернулся ко мне. — Просто он… повлиял.
— Как?!
— Ну, — он замялся, — ты когда-нибудь видела премьера, который дирижирует оркестром в Берлине, будучи под мухой? А я видел. И я тогда подумал: «Если премьер может, то я-то, страна, тем более». И понеслось.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— То есть ты хочешь сказать, что твой алкоголизм — это вина Ельцина?
— Я не говорил, что это вина. Я сказал — повлиял. Это разные вещи.
— Охренеть, — выдохнула я. — Просто охренеть.
— А что ты хотела? — он пожал плечами. — Девяностые, бардак, приватизация, ваучеры. Как тут не запить?
Я помотала головой.
— Знаешь, Шкаф, — сказала я наконец, — чем больше я о тебе узнаю, тем меньше понимаю.
— Это нормально, — он снова уткнулся в телефон. — Я сам себя иногда не понимаю.
— А в школе-то вас чему учат? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Если ты про президентов и премьеров не знала?
— Я училась в другой блять вселенной! — рявкнула я. — У нас вообще всё по-другому было! У нас президенты — люди! Страны — это просто страны! География! Флаг, гимн, территория!
— И никакой персонификации? — он поднял бровь.
— Никакой!
— Скучно, — он зевнул. — Не понимаю, как вы там живёте.
— Зато нас никто не перевозит из страны в страну, как чемодан!
— Тоже верно, — согласился он. — Но у вас зато Ельцин был президентом, а не премьером. А это, знаешь ли, тоже не сахар.
Я хотела возразить, но не нашла что.
— Ладно, — я потерла переносицу. — Давай резюмирую. Ты — страна-президент. Тебе восемнадцать. Ты пьёшь с девяностых. И ты... Ведёшь себя как ребенок?
— В целом да, — он кивнул. — Только я не «пью», а «иногда позволяю себе расслабиться». Разница есть.
— Никакой.
— Огромная.
Машина снова подпрыгнула. Я в этот раз успела сгруппироваться и не ударилась. Россия же даже не шелохнулся — то ли привык, то ли у него тоже была какая-то своя страновская магия.
— А долго нам ещё? — спросила я, глядя в окно. Пейзаж за стеклом становился всё более сельским — виноградники, поля, редкие домики.
— Часа два до аэропорта. Потом самолёт.
— В Москву?
— Нет блять Пхеньян!
Я вздохнула. Москва — это значит опять Сектор. .
— Эй, Шкаф, — сказала я тихо.
— Чего?
— Если ты меня ещё раз так разбудишь, я тебе пропишу в ебальник.
Он на секунду задумался.
— похуй я быстрый— резюмировал он.
И снова уткнулся в телефон. Я закрыла глаза и приготовилась к двум часам тряски по французским дорогам. До Москвы далеко.
___________________________
Анекдот: идёт значит Штирлиц по лесу, наступает на сучек а они разбежались, Штирлиц удивился.
Слов всего:2658