Тёмный букет

Они вернулись к ужину. В прихожей и в гостиной благоухало несколько свежих букетов из поздних роз. В тонких луонских вазах стояли астры, и Гюда удивилась, увидев их: эти цветы не навевали мыслей о торжествах, от них веяло осенью, увяданием и мертвенным холодом грядущей зимы.

Размышляя о букетах, Гюда отправилась переодеваться. Поскольку подходящего платья у нее по-прежнему не было, она просто сменила один мундир на другой и перепоясалась пестрым, неформенным шарфом.

Застолье проходило уныло, несмотря на оживленную беседу, завязавшуюся между четой Тамнирт и г-ном Бласком. Г-н Эгильберн старался уделять внимание Фридгерд, но та говорила мало, устало кивала и почти ничего не ела. Наблюдая за всем этим, Гюда иногда забывалась и вместо того, чтобы изящно пригубить вино, как подобало воспитанной даме, делала большие глотки, сильно наклоняя бокал, за что удостоилась нескольких предупреждающих взглядов от г-жи Тамнирт. Гюда уже не замечала тонкого букета вина, отмечая лишь терпкие нотки, присущие всякому алкоголю. Она не пьянела, но уверенность, которую пробудила в ней картина Ильмы, сменилась горечью и обреченностью.

Не дожидаясь окончания вечера, Гюда ушла из-за стола.

«Они пируют на моих же костях», – сказала она себе.

Из столовой еще доносился голос Ингерд, которая расхваливала какую-то скучную пьесу. Высокомерная и злоречивая, она не могла не закончить свою речь на морализаторской ноте.

Гюда покачала головой и вышла в соседнюю комнату. На нее пахнуло ароматом лакированного дерева и канифоли, с едва различимой металлической ноткой. Это была старая музыкальная гостиная, в которой когда-то давно играли фантазию для шести виол, и по крайней мере две из них еще хранились здесь, надежно укрытые в дорогих чехлах. Их доставали лишь по большим праздникам, когда точно знали, что кто-то из гостей или домашних будет музицировать.

Гюда тяжело вздохнула и, нежно улыбаясь, легко провела кончиками пальцев по крышке рояля. Она была холодная, черная, блестящая, точно застывшая лава или морская гладь, без царапин и пыли. Тут же лежали и ноты. Гюда открыла одни, скользнула взглядом по россыпям знаков, рождавших в ее разуме неуловимое звучание знакомых ариетт и романсов.

Г-н Тамнирт трепетно относился к музыке и, если Гюде случалось петь, всегда приходил послушать. Возможно, это было то единственное, на что еще отзывалось его черствое сердце. Ингерд же относилась к увлечению внучки суше и настороженнее. Она бы предпочла, чтобы та никогда не прикасалась к нотам, потому что боялась, что Гюда может стать «какой-нибудь певичкой». И ей было безразлично, найдет ли она себе место в каком-нибудь кафешантан или в серьезном театре – для Ингерд сцена была синонимом борделя, а такого удара, по ее словам, род Тамнирт, несмотря на все свое влияние, пережить бы не смог. О своих страхах Ингерд говорила ей часто, и отучать от музыки старалась рукоделием, искренне считая, что оно будет более подобающим занятием для Гюды.

О, как живо это восставало в ее памяти! Словно каждый уголок дома был наполнен нитями прежних чувств и мыслей, живо сплетавшихся в картины прошлого.

На время смирившись – Ингерд уверяла Гюду, что ее мать отправилась поправлять здоровье в уинвольскую Баинцу и вернется к концу сезона – Гюда уступила и приходила сюда же, принося с собой вязание или шитье. Она проводила долгие часы – петля за петлей, стежок за стежком – в этой тихой комнате, ожидавшей потоков музыки и взмывающих к лепному потолку нот. И она покорно терпела несколько месяцев. В лицей она приезжала в экипаже со знаками семьи Тамнирт на лакированных дверцах, по окончании учебы ее всегда ждали, но возвращаться приходилось в неуютный, неприветливый дом, где правила Ингерд. Гюда думала, что покоряется ради матери, пока не встретила ее на улице: такую же уставшую, как и прежде, одетую также скромно. Она, как оказалось, жила где и раньше – снимала комнату в доме у храма Гарвёк, и зарабатывала на жизнь тем же, чем Гюда занималась в часы навязанного Ингерд досуга. Обман раскрылся. Гюда забрала вещи из поместья и вернулась к матери, озлобленная, раздосадованная, готовая бросить учебу и пойти по той самой дорожке, которая бы сильнее всего оскорбила чету Тамнирт.

От опрометчивого шага Гюду удержал г-н Эгильберн. Он убедил ее не горячиться, помог им с матерью деньгами и нанял для своей непокорной подопечной учителя музыки, который занимался с ней у него дома в тайне ото всех.

Все эти воспоминания всколыхнули в душе Гюды прежнее негодование. Она нервно закурила, прислонившись бедром к высокому столику. Перед внутренним взором плыли картины ее лицейского прошлого: унылые классные комнаты, надменные взгляды сверстниц... вереницы жриц перед храмом Гарвёк, в их руках – цветущие ветви... г-н Эгильберн произносит очередную покровительственную речь, но ее мысли далеко... Свет льется сквозь высокие окна, на стенах – писанные маслом пейзажи, а она поет, поет...

Воспоминания померкли, поблекли и рассеялись – Гюду отвлек звук чьи-то шагов, раздавшийся совсем рядом.

– Скажите мне, Гюда, – произнес г-н Бласк, – у вас тут все эмансипе такие или только вы?

Она возмущенно посмотрела на г-на Бласка, отступила от стола на шаг и, стараясь выдыхать дым в сторону, а не в лицо будущему мужу, ответила:

– Вы застали меня врасплох.

– В любом случае, не мне вас учить манерам. Надеюсь, когда мы прибудем в Уинволь, вы их наконец-то вспомните. Иначе как соблюдать уговор? – он приподнял брови.

Гюда сделала еще одну затяжку, надеясь скрыть свое негодование. Ей нечего было ответить. Несмотря на все соглашения, касающиеся статуса женщин, заключенные между Уинволем и Тавирту и несмотря на обещание г-на Бласка, Гюда хорошо понимала, что в Уинволе у него будет слишком много власти.

– Доброй ночи, Гюда, – сказал он с усмешкой, и ушел, оставив Гюду наедине с ее тревогами.

Но она пока не собиралась сдаваться. Еще оставался шанс, последняя надежда, внушенная ей самой Конвенной Церрой. Гюда уронила окурок на ковер и загасила его каблуком.

Часы пробили одиннадцать, и домочадцы, должно быть, готовились ко сну. Г-н Эгильберн уже уехал, и о нем Гюда старалась не думать, ведь то, что она собиралась предпринять – в случае успеха – разочаровало бы ее покровителя.

Стараясь ступать как можно тише, Гюда вошла в спальню своей матери. Та сидела в кресле и, казалось, дремала. Ее темно-рыжие волосы были распущены, легкий шелк пеньюара чуть поблескивал в неровном свете. Фридгерд казалась уставшей, под ее глазами залегли глубокие тени. В комнате был разлит невесомый аромат духов, чуть разбавленный запахом дыма и сухого тепла, исходившего от камина. Кровать была расстелена, подушки взбиты.

Все в этой комнате дышало уютом и хрупкой нежностью, так что Гюда казалась себе грязной, грубой и чужой. Ковер совсем заглушил ее шаги, и она, бесшумно прикрыв дверь, еще пару мгновений молча смотрела на мать, припоминая все тяготы, выпавшие на их долю.

Опустившись на колени перед матерью, Гюда взяла ее руки в свои и осторожно разбудила ее. Фридгерд слабо улыбнулась.

– Гюда, – негромко сказала она, – что ты хотела?

– Матушка, давай сбежим. Все, что угодно, лишь бы нам вырваться из когтей Ингерд! – жарким шепотом произнесла Гюда.

Устало вздохнув, Фридгерд ответила:

– Нет, Гюда, она доберется до нас, где бы мы ни были. И в Тавирту нам тем более не скрыться.

– Но... в Дием-Вэ у нас будет не меньше возможностей! В конце концов, мы можем попросить защиты у нойров или даже у отреченных. Я знаю их посла, он поможет нам перебраться в Триаду. Мы сможем начать там новую, свободную жизнь и прожить ее так, как угодно нам!..

Фридгерд опустила глаза.

– Нет, Гюда. Все эти перемены мест, путешествия, лишения – все это очень тяжело для меня. Я не создана для такой жизни. У меня не хватит сил. – Она погладила дочь по голове. – Я никогда не жалела, что у меня есть ты. Но моя жизнь кончена. Я останусь здесь. Ты знаешь, все же здесь мой дом. И я, и ты – все мы появились на свет в этих стенах. И что бы мы ни думали об Ингерд, она все равно по-своему любит нас и не желает нам зла.

В глазах Гюды стояли слезы; она отстранилась от матери и встала.

– Ингерд любит только себя и никого больше.

– Я понимаю твои чувства, но ты неправа.

У Гюды дрожали руки. Заметив это, Фридгерд крепко сжала ее ладонь.

– Поезжай в Уинволь, там ты станешь уважаемой дамой. Там тебя ждет больший успех, чем здесь, а радостей и удовольствий будет больше, чем невзгод.

Гюда покачала головой. Последняя надежда рухнула, и ей не оставалось ничего, кроме как покорно идти на заклание.