Глава III
Погода в день свадьбы стояла ненастная. В воздухе висела липкая морось, так что и город, и окрестности утопали в холодной влажной дымке. Насквозь проржавевшие кроны источали сладковатый аромат тления, то и дело проступавший через запах дождя и влажной земли. Ветер затаился где-то среди выцветших полей, почив на груди увядающей природы.
Гюда выкинула сигарету и затворила окно. Завтрак еще не подали, а дом уже полнился предсвадебной суетой: слуги украшали комнаты, горничные занимались облачением дам.
Гюда уже знала, что Фридгерд отказалась ехать в мэрию, сказавшись больной, и оттого у нее на сердце стало немного легче. Она не хотела, чтобы мать видела ее лицо во время церемонии. Так было проще смириться. Гюда приносила себя в жертву в гордом одиночестве, как ей казалось, без сожалений и малодушных размышлений о побеге. На свадьбе должен был присутствовать господин Эгильберн, и он был ее сообщником в этом деле. Гюда вымела из души все чувства, оставив лишь сухие мысли: «Я ограждаю мать от забот. Я сохраняю концерн. Я помогаю Тавирту, в конце концов!»
Горничные облачили Гюду в платье из белого шелка и пурпурного бархата. Нарумянили ее мертвенно-бледные щеки, подкрасили пересохшие губы. Ее длинные темные волосы собрали в модную прическу, уложив крупные пряди так, что линия их напоминала завиток древнего моллюска. Гюда разглядывала себя в зеркале, пока горничная украшала ее голову живыми цветами, и не узнавала себя: на балах она не была очень давно и наряжаться ей в последние годы случалось нечасто. Она показалась себе красивой, но неживой. От отражения Гюду отвлекла горничная, вручившая ей букет темно-бордовых лилий. Сквозь плотное кружево, которым они были обернуты, Гюда чувствовала, что их стебли все еще холодные и влажные от воды.
– Госпожа, – произнесла одна из горничных, – пора выходить. Экипаж уже подан.
Гюда коротко кивнула и направилась к дверям.