Тёмный букет

Там были и томные красавицы, дремлющие в пряном полумраке среди дорогих покрывал, и натюрморты, полные обещаний неизбежной кончины, и пейзажи, от которых веяло спокойствием летних дней, и чопорные портреты знатных господ, умерших сотни лет назад. Гюда смотрела на эти картины, отмечая движения собственной души, но ни на одном полотне она не увидела того, что хотела. Ни один образ не ободрил, не поддержал ее, не внушил ей надежды. Пряная истома, замершая жизнь, суета, побеждающая суету, низводя ее до небытия, – все было не то.

Иногда она отставала от г-на Бласка и шла чуть позади, точно узница, опустив голову и сцепив руки. Голенища ее сапог скользко поблескивали, конец парадного шарфа, обернутого вокруг пояса, уныло покачивался, и временами могло показаться, будто Гюда замыкает какое-то незримое траурное шествие.

Оставался последний зал. Одну из его стен занимало монументальное полотно, изображавшее торжествующего Граццьедру, оглядывающего просторы родного Уинволя. За ним темнела всадница – Конвенна Церра, холодная и спокойная. Она чуть наклонила голову, словно бы отдавая дань возвышенным чувствам победоносного правителя. Граццьедра спешился и стоял у самого края, подле него один из его людей держал под уздцы тонконогого белого коня. Вся левая часть картины была заполнена воинами и союзниками из Тавирту: нойры выглядели надменными и мрачными, роэгрэтцы – безразличными, и только уинвольцы, красивые, статные, в иссеченных кирасах, всецело разделяли радость своего короля. Перед ними, в правой части картины, расстилался зеленоватый простор, подернутый утренней дымкой: змеистое серебро рек, острые кроны далеких кипарисов, размытые очертания белесых храмов, едва различимые селения, словно бы не тронутые долгой войной.

Перед полотном на простом дубовом стуле сидела женщина, одетая в черные галифе и жакет с высоким воротником. Закинув ногу на ногу, она с философским выражением лица созерцала картину и курила сигарету, вставленную в короткий мундштук. Женщине на вид было лет сорок или чуть больше; она была бледна, как нойрин, и ее гладко зачесанные волосы, собранные в лаконичный пучок, ловили странные, пестрые отблески, напоминавшие переливы скворечьего пера.

– Не смотрите на меня так! – бесстрастно улыбнувшись, сказала она Гримварду. – Я написала эту картину.

– Да. Но табачный дым в помещении без единого окна, да еще заполненном произведениями искусства, требующими ясного взора – сомнительная вещь, – холодно отозвался он.

– О, а вы думаете, как я ее писала? – художница закатила глаза. – Сигарета в зубах, кисточка в одной руке, палитра в другой. А ведь большую часть времени мне пришлось стоять на стремянке, – она многозначительно покачала головой. – И, как видите, ничего. Замысел воплощен в лучшем виде. – Она перевела взгляд на Гюду и встала. – О, госпожа Тамнирт! Я вас не сразу узнала! Кажется, мы встречались на балу у Танагит, не так ли?

– Кажется, так, госпожа Тагахильт, – ответила Гюда, пожимая ей руку.

– Когда вы в бальном наряде вы само изящество, а в форме – точно стилет. И неясно, не то вы желаете нанести кому-то удар милосердия, не то сами молите о нем.

Гюда ответила вежливым смешком.

– Вы очень наблюдательны.

– А вы тогда, должно быть, Гримвард Бласк, – она повернулась к спутнику Гюды.

– Да.

– Я, кажется, читала что-то о вас, еще давно. Видела фамилию, кажется, в какой-то газете, когда готовила рабочее место. Знаете, столешницы подчас так трудно отмывать... Да, так вот глаз и зацепился за текст.

Г-н Бласк не скрывал своего неудовольствия: выражение его лица и слабая, притворно-вежливая улыбка были гораздо красноречивее слов. Как только художница снова обратилась к Гюде, он сцепил руки за спиной и отвернулся.

– Как вы находите выставку, Гюда?

– Ваших работ слишком мало, Ильва.

– О, – она звонко рассмеялась, разбив холодную музейную тишину, – одна эта стоит их всех. А как вы ее находите, господин Бласк?

Он взглянул на художницу свысока:

– Патриотично. С точки зрения подданного Уинвольской империи. Монументальность, настроение... Целая история замерла на холсте.

– И такое внимание к деталям, – заметила Гюда.

– Да, – протянула Ильва. – Наши фёнские источники богаче ваших в некоторых вопросах. А если побеседовать со... хм... С некоторыми знатоками, можно узнать и такое, за что ваши историки бы многое дали. – Она помолчала. – На самом деле, есть в этой картине то, что должно понравиться всякой женщине: и служилой, и пряхе.

Она обняла Гюду за талию и подвела к холсту. Одного взгляда было недостаточно, чтобы увидеть и осмыслить все связи, все детали, все лица. Масштаб был почти поглощающим, затягивающим. От картины словно бы веяло и утренней прохладой, и теплом облаченных в доспехи тел. Гюда всмотрелась в лицо Конвенны. Его выражение трудно было уловить сразу, оно проступало постепенно, складываясь из едва заметных деталей. Конвенна восседала на своем вороном коне в уверенной позе, лишь слегка наклонив голову и неотрывно глядя на Граццьедру. Губы ее были тронуты неуловимой улыбкой, с какой обычно мать смотрит на свое дитя, которое многими и долгими трудами наконец-то оправдало ее надежды. Именно в ее взгляде и в улыбке была скрыта вся суть, самое послание картины. Сила полотна, атмосфера сюжета, запечатленное событие, целая история – все они крылись в душе и воле одной-единственной женщины, Конвенны Церры. Она была ядром, ключом и смыслом. Не прозрачный уинвольский простор в тумане будущего, не устремленный Граццьедра, скинувший с себя бремя утомительной войны, не его златокудрые красавцы-воины, похожие на ожившие статуи древних героев. Нет, не они, но лишь Конвенна, закаленная, несломленная, в своей могучей красоте источающая неземное сияние. «Победа неминуема. Она неизбежна, как смерть, как зима и ночь... И вечно восстающее солнце».

Гюда замерла перед полотном, затаив дыхание и чувствуя, как сила древней воительницы наполняет ее сердце. Это было то, чего она жаждала. То, что она искала в этой галерее. Минуты безмолвного созерцания вдохнули в нее надежду, и Гюда, склонив голову, чтобы погасить тонкую улыбку, подумала: «Не оставь меня, Конвенна».