Тёмный букет

В галерею они отправились вшестером, на двух экипажах. Г-н Тамнирт сопровождал Фридгерд и г-на Эгильберна, Гюда и Гримвард ехали вместе с Ингерд. Гюда, нарушая правила хорошего тона, угрюмо молчала, глядя в окно, пока Гримвард и Ингерд вели пустую светскую беседу, балансировавшую между обсуждением погоды и дороги до центра города.
Гюда была уверена, что в соседнем экипаже не лучше: г-н Тамнирт бывал хорошим собеседником только когдавидел в том необходимость; Фридгерд после своего «падения» так и не получила его прощения, а с г-ном Эгильберном они были слишком давними знакомыми, чтобы вести беседу ради беседы. Размышляя об этом, Гюда невольно задавалась вопросом о том, была ли когда-то семья Тамнирт счастлива и что вообще было счастьем для четы Тамнирт? И если бы Фридгерд когда-то не оступилась, то как бы сложилась ее жизнь теперь?

У их семьи всегда было всё: огромное состояние, которое после смерти старшего Тамнирт Рагнфаст преумножил; власть, близость к королевской семье. Ингерд, пусть и происходила из не самой состоятельной фамилии, тем не менее, вытащила счастливый билет, и ни в чем не могла нуждаться. Чего еще можно было желать? Любви? «Но они сами похоронили ее, – сказала себе Гюда, скользнув взглядом по Ингерд. – Будь они чуть милосерднее, все могло быть иначе».

Душевные раны отозвались болью, и она снова отвернулась, невидящим взором ловя ленивое мелькание серых зданий и редких деревьев, темнеющих вязью оголенных ветвей. Экипаж скоро остановился. Гюда покинула его первой, за ней – г-н Бласк. Он помог Ингерд. Дождавшись остальных, они вошли в фойе.

Тонкие полупрозрачные шторы с крупными складками рассеивали свет, так что сияние, исходившее от беломраморного пола, пересеченного парой ковровых дорожек, казалось, наполняло фойе неуловимой дымкой, холодной, точно осенняя морось.

— Немноголюдно, — заметил г-н Бласк, окинув его прохладным взором. — И весьма аскетично для галереи.
— Это бывший особняк Гундреда Хейтвара, – сказал г-н Эгильберн.
– И чем же он славен? — поинтересовался г-н Бласк.
– Гундред Хейтвар прославился как меценат. Собрал большую коллекцию и завещал ее королевству.
— Вместе со зданием, я полагаю?
— Нет, сам особняк уступил городу его сын.
— О да, он хотел устроиться в вашей Баинце, но потом отчего-то передумал и сейчас живет в старой части Угты, — заметил г-н Тамнирт, обращаясь к г-ну Бласку. — Он настаивал на том, чтобы галерея носила их родовое имя, но мэр решил, что Гундред Хейтвар сделал для Тавирту больше, чем прочие члены этой семьи.
Г-н Эгильберн сухо усмехнулся.
— Интересы Гундреда были разнообразны, но неглубоки, потому после его смерти королевству отошло весьма хаотичное, несистематизированное собрание самых разных произведений искусства, подчас, признаюсь, весьма сомнительного провенанса. И если бы не Тагабиргские искусствоведы, которые привели его коллекцию в порядок и значительно обогатили ее, эта галерея была не так знаменита, как теперь. На мой взгляд, именно в честь них ее и нужно было назвать.
– Вы так считаете, Халльвард? – жеманно улыбнувшись, поинтересовалась Ингерд. – Мне казалось, когда вы покупаете прекрасную скаковую лошадь, вы восхищаетесь ею, а не тем, кто расчесывает ее гриву.
– Вы как всегда правы, госпожа Тамнирт, – примирительным тоном произнес г-н Эгильберн и снова обратился к г-ну Бласку: – Кстати сказать, тагабиргские искусствоведы были не только знатоками культуры, но и хорошими дипломатами: им удалось привлечь к работе фёнских Магов, которые помогли установить происхождение некоторых фёнских и уинвольских предметов разных эпох.
– Их бы таланты да нашим генералам, – вздохнул г-н Тамнирт.
Г-н Эгильберн покачал головой и собрался что-то ответить, но Ингерд, чувствуя, что разговор рискует замкнуться на политических разногласиях Рагнфаста и Халльварда, с присущей ей решительностью увела беседу в иное русло:
– Не кажется ли вам, что нам стоит начать с работ Летнего салона? – она кивнула в сторону зала, встречавшего посетителей каким-то бесстыдно-желтым батиком с огромными зелеными пятнами.
Г-н Тамнирт отметил, что там «слишком много экспериментаторства», г-н Эгильберн и г-н Бласк, успевший увидеть несколько работ издалека, сквозь широко распахнутые двери, с ним согласился, и потому этот зал решено было пропустить. Следующий был посвящен искусству и культуре Фёна.

– Вы знакомы с фёнской культурой, господин Бласк? – поинтересовалась Ингерд.
– К сожалению, очень поверхностно, – ответил он.
Г-н Эгильберн не преминул взять на себя роль экскурсовода и принялся увлеченно рассказывать Гримварду о самых примечательных экспонатах. Ингерд и г-н Тамнирт, казалось, слушали с вежливым интересом, Гюда, которая знала о Фёне не меньше самого г-на Эгильберна, даже не пыталась притворяться, что ей интересно, а Фридгерд и вовсе казалась лишней: она следовала позади всех, часто задерживалась у окон, вздыхала неслышно, но тяжело, будто все в здесь казалось ей утомительным. Гюда хотела подойти к матери, но Ингерд одними глазами ясно указала: «Иди вместе с Бласком».

Одну из стен занимал застекленный стенд с фёнской графикой. Большая часть рисунков, сделанных на длинных широких листах бумаги, была выполнена нойрами из тазенгарта Воронов. Гюде уже случалось видеть эти работы. Цветные узоры всегда казались ей скучными, зато сюжетные работы она любила. Когда Гюда разглядывала опаленный рисунок, изображавший группу нойров, наблюдающих за танцем девушек из тазенгарта Цапель и Журавлей, ей казалось, будто она видит старых знакомых. В прежние годы этот сюжет наполнял ее сердце теплом, но теперь она чувствовала отстраненность. Праздник подлинной свободы подходил к концу.

Гюда перевела взгляд на другой рисунок: густые черные линии сплетались в очертания ржаных колосьев, в белесой дали небес кружили черные птицы. Эта печальная пустота была ей теперь очень созвучна. Что-то в ее душе едва различимо взывало к бессмертному духу искусства, который был безжалостно глух к ее призыву.

«Надо искать», – подумала Гюда, безразличным взглядом скользнув по изображениям батальных сцен времен войны с брадурами.

Тем временем г-н Эгильберн подвел г-на Бласка к другому стенду.
​– А вот это уникальный экспонат, – сказал г-н Эгильберн. – Вы знаете, что у нойров нет кладбищ, подобных нашим или уинвольским, и нет никаких захоронений. Они сжигают своих умерших и развеивают их прах по ветру у скалы Безмолвия. Зато здесь две погребальные урны, в которых действительно находились останки. В них ничего примечательного, кроме самого факта их существования. Мы не знаем, чей прах был внутри и почему он не был развеян.

Краем уха внимая речам г-на Эгильберна, Гюда посмотрела на мать. Та стояла возле окна, и, стараясь сохранить бесстрастный вид, созерцала городской пейзаж. Гюда видела, как её сухие рыжеватые волосы, перехваченные широкой бирюзовой лентой, колко поблёскивают в пасмурном свете, словно только в этой рыжине и в этом блеске осталось что-то от прежней Фридгерд, живой и беззаботной, какой она пробыла так недолго и о чем знали только чета Тамнирт и г-н Эгильберн.
Ту прежнюю Фридгерд Гюда представляла себе с трудом: ей казалось, что иногда в глазах матери нет-нет, да и мелькнёт особо яркая искра, живая, непривычная; иногда течение далеких мыслей словно бы оживляло её, озаряло усталое лицо и наполняло тело прежней силой: она расправляла плечи, поднимала голову, но только чтобы опять увидеть беспросветную серость, от которой было некуда бежать.
– Вы очень увлекательно рассказываете. – Голос г-на Бласка отвлек Гюду от размышлений. – Должно быть, вам могут позавидовать многие искусствоведы.
– Мне случалось узнавать историю некоторых экспонатов из первых уст, – ответил г-н Эгильберн. – Но впереди нас ждут залы Уинвольского и роэгрэтского искусства, в котором, на мой взгляд, гораздо меньше тайн.