Глава 2
Оставаться приходилось в доме четы Тамнирт. Известие о помолвке привлекло немало внимания, и теперь имение полнилось визитерами, жаждавшими получить расположение младшей Тамнирт. Гюде было неприятно видеть фальшивые улыбки и заискивающие взгляды, скрывающие неизменное презрение, слушать длинные льстивые речи: она хорошо помнила, как все эти люди прежде отзывались о ней и о ее матери, и оттого старалась избегать их общества. Большую часть дня Гюда проводила в своей комнате, отвечая на редкие письма, читая случайные книги, которым она не могла уделить внимания прежде. Вниз она спускалась только к завтраку, в то время, когда не принято было принимать в доме никого, кроме самых близких друзей. С г-ном Бласком она также старалась не оставаться наедине и утром спускалась по второй лестнице, которой обычно пользовались гости, занимавшие комнаты в западном крыле дома. Так она поступала единственно для того, чтобы не встречаться со своим женихом и ни о чем не говорить. От его внимания это, однако, не укрылось, и однажды утром он все же поймал Гюду, когда она, остановившись, чтобы оправить домашнее платье, сшитое явно по чужой мерке, задержалась в коридоре. Гюда смутно помнила, что отвечала, а из сказанного Гримвардом запомнила лишь одно: «Нам с вами нужно привыкать друг к другу». Тогда к завтраку они спустились вместе. И на следующий день, памятуя об этой встрече, Гюда решила вовсе не показываться никому на глаза.
В то утро безжалостный предзимний ветер разогнал облака, обнажив колкую, чистую лазурь, на фоне которой причудливо темнел узловатый ствол старой липы с обломанными ветвями. На самой верхушке дерева едва различимо трепетала пара последних пожелтевших листьев. Гюда, следя за их движениями, ловила себя на мысли о том, что ждет обещанной свободы, как приговоренный — казни. Но прежняя жизнь все еще была столь ощутима, а новая — столь далека, что в глубине души Гюда не переставала надеяться: все как-то разрешится само, все вернется на круги своя и все будет хорошо.
«Так ли много изменит одно безжизненное "да"?»
Гюда поднялась со стула и подошла к камину. Угли все еще дышали жаром, и их сухое дыхание наполняло комнату приятным теплом. Она протянула руки, чувствуя движение горячего воздуха, и окинула свои белые сухие кисти задумчивым взглядом: ни одного кольца не блестело на пальцах; только запястье украшал потускневший браслет из Храма Гарвёк.
«Надо будет зайти за благословением, — подумала она, — если меня не задушат на одной из примерок. Или не заколют».
Гюда не носила украшений: не было ни повода, чтобы их надеть, ни денег, чтобы их купить. Лишь иногда она надевала старые серебряные серьги, которые подарила ей мать на четырнадцатилетие, но удовольствие в том находила очень смутное: тусклый блеск серебра — намек на жажду роскоши, от которой они с матерью были отлучены, всегда казался Гюде неуместным.
Подняв глаза, она заметила на каминной полке — меж фигурок и ваз — край зелёного конверта, придавленный золочеными ножками часов. Она спешно вытащила его — на нем не было ни адреса, ни имени отправителя, но Гюда знала, кто его прислал. Не став искать нож для бумаги, она поспешно надорвала конверт, достала исписанный крупным почерком лист и принялась читать. Сначала лицо ее приняло серьезное выражение, но, чем дальше она читала, тем яснее становился взгляд; закончив, она и вовсе расхохоталась.
– А вы знатный лицемер, господин Хадаберн, – произнесла она, мысленно обращаясь к отправителю. Теперь что-то горькое скользнуло в ее улыбке, прежде лучистый взор погас, и Гюда, полная немой решимости, бросила конверт и письмо на милость догорающих углей. Задремавшее было пламя, прикоснувшись к сухой бумаге, снова ожило, задрожало — и через пару мгновений от письма не осталось ничего. Гюда, все это время скорбно следившая за тем, как истлевают слова, оперлась о каминную полку рукою и прикрыла глаза, тщетно борясь с воспоминаниями.
Перед внутренним взором поплыли омытые весенним дождем улицы Роэгрэт, черная брусчатка, ловившая огневые блики закатного солнца; ей словно бы снова почудился сладковатый аромат цветущих каштанов и чуть шероховатый — и холодный — запах влажного камня. Звук шагов гулко разлетался по пустынной улице и всякое сказанное слово казалось неприлично громким. Медные, искристые блики то и дело вспыхивали в рыжих волосах и на короткой бороде Ярна, взгляд его казался чуть затуманенным, а речи... Гюда, находившее все это не более, чем занятной шуткой, ускользала, отстранялась, смеялась, но не слишком противилась. Потом они с Ярном ехали в открытом экипаже, и она хорошо помнила, как горела кожа от его колючих поцелуев. Запоздалое томление сорвало с ее губ долгий, мучительный вздох. В тот вечер она все же ускользнула и теперь сожалела об этом.
Гюда чувствовала, что от многих опрометчивых шагов ее могли бы спасти теплые объятия любящего человека, но понимала, что едва ли найдет что-то, кроме пустой страсти, в объятиях Ярна Хадаберна и что-то, кроме холода – оказавшись во власти Гримварда Бласка. Г-н Хадаберн, повеса и кофейный магнат, «преследовал» Гюду уже целый год. Он не скупился на украшения – у нее накопилась внушительная шкатулка, и Гюда, имея природную склонность к стяжательству, подпитанную далеко не благополучным детством, даже не думала их возвращать. Некоторые из украшений были, как ни странно, очень ценны, иные представляли собой реплики работ фёнских ювелиров, а за отдельные экземпляры, казалось, можно было выручить целое состояние. И все это г-н Хадаберн дарил в надежде на благосклонность, которой он рисковал никогда не добиться.
Чем привлекала его Гюда? Была ли то жажда очередной победы? Желание увеличить свое состояние за счет капиталов Тамнирт или простая скука? Теперь это не имело значения. Гюда тяжело вздохнула, сознавая, что всякая запоздало благосклонная мысль о Ярне Хадаберне – не более чем попытка сбежать от грядущих обязательств. Пусть она смутно верила в то, что г-н Бласк предоставит ей в браке обещанную свободу, множество сомнений бились в ее разуме, подобно мотылькам, кружащим вокруг скрытой за стеклом лампы. Это выводило из равновесия, и Гюда корила себя за слабину.
В дверь постучали. Гюда, все ещё смущенная письмом и собственными размышлениями, рассеянно ответила: «Войдите». В комнату шагнула камеристка старшей Тамнирт. Она держалась чуть менее жеманно и покровительственно, чем Ингерд, но за годы, проведенные подле нее, она все же переняла ее манеры, и в каждом движении, в каждом взгляде ее проскальзывало презрение.
— Госпожа Тамнирт просила передать вам, что через два часа вы должны быть готовы.
— На сегодня не было никаких планов, — ответила Гюда.
– Сегодня вы должны посетить галерею Гундреда Хейтвара.
– У меня нет наряда для подобного мероприятия. Ни одно из моих платьев не готово. Примерка послезавтра и...
Камеристка сверкнула глазами.
– Полагаю, у вас найдется подходящий мундир.
Гюда покачала головой.
– Будьте готовы, – сказала камеристка и вышла.