Глянец

Темнота. Шепот кожи о кожу.
Он держал ее за запястья, прижимая к холодной стене. Дыхание Адама обжигало шею - тяжелое, неровное.
— Ты борешься до последнего, — прошептал он. — Но мы оба знаем, чего ты хочешь.
Айви закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы скользят по её рёбрам, вниз, к бедру, к тому месту, где её тело уже предательски отвечало ему.

- Я... тебя ненавижу, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, когда его большой палец нарисовал медленный круг там, где ее тело уже податливо намокало.
Он оскалился - не улыбнулся, а именно оскалился, как волк, чувствующий страх добычи.

- Ложь, — его зубы впились в плечо, не оставляя синяка, но заставляя ее выгнуться от внезапной боли, смешанной с постыдным возбуждением. - Ты ненавидишь себя за то, что твоё тело... - ещё один увесистый шлепок по внутренней поверхности бедра, - ...гораздо честнее тебя самой.

Рубашка рванулась под его пальцами. Пуговицы звякнули об пол. Губы прижались к её ключице, зубы впились - не ласка, а клеймо.
— Кричи, — прошептал он, прижимая её к себе так, что рёбра затрещали. — Мне нравится, когда ты кричишь.

Боль. Резкая. Яркая.
Он вошёл в неё без предупреждения, без подготовки, разрывая на части.
Она вскрикнула — не от страха, от шока, от неожиданного удовольствия, прорвавшегося сквозь боль.
Между её ног было мокро - предательски мокро, липко от возбуждения, которое она тщетно пыталась отрицать.
Каждый его толчок вызывал постыдный хлюпающий звук, смешиваясь с её сдавленными стонами.

Она чувствовала, как её собственные выделения смазывают его, облегчая движения, делая их ещё более развратно-гладкими.
Чем грубее он был, тем сильнее её
тело отвечало — влага стекала по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие блестящие дорожки на её коже.

- Видишь? — он провёл пальцем между их соединёнными телами, собирая её соки на кончики пальцев, затем размазал по её животу с жестокой демонстративностью. — Твоя плоть врёт громче твоих слов.
Это унижение было почти невыносимым - видеть, чувствовать, как её собственное предательское тело участвует в этом насилии, как оно предаёт её с каждым стыдным всплеском удовольствия.

- Кончай, - приказал он, ударяя в самую чувствительную точку. — я знаю, что ты можешь.
И она кончила - тихо, сдавленно, кусая его плечо, чтобы не закричать.

Утро.
Холодная постель. Синяки на бёдрах. Запах его одеколона на простынях.
На тумбочке - одинокая запонка со скорпионом.
и записка:

"Теперь ты знаешь правду. Ты не моя. Ты — такая же, как я."