СДЕЛАЙ ТИШИНУ ГРОМЧЕ | 16+

Я побежала следом за Софи. Ноги сами несли меня по коридору, но в толпе учеников, спешащих на перемену, я быстро потеряла её из виду. Хотела догнать, успокоить, поддержать. Сказать, что всё образуется, что люди забудут, что она не одна. Но Софи словно сквозь землю провалилась.

Я набрала её номер. Телефон пискнул и сбросил. Ещё попытка — и снова тишина.

Я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Ей плохо. Очень плохо. Я знала эту её черту — когда случалось что-то ужасное, она замыкалась и пряталась ото всех. Даже от меня. Если не берёт трубку — значит, хочет побыть одна. Как только сможет говорить — наберёт сама. Я очень надеялась, что это случится скоро.

Пришлось вернуться на урок, чтобы не поставили пропуск. Я сидела за партой, смотрела на доску и ничего не видела. Перед глазами стояло лицо Софи в тот момент, когда Габи показала видео.

---

Приближалось время репетиции с Питером. Текст песни был готов — я дописала его на биологии, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о подруге. Осталось только придумать мелодию.

Я надеялась, что музыка вытеснит тревогу.

---

В концертном зале было темно и пусто. Только Питер сидел на краю сцены, свесив ноги в потертых джинсах, и тихо перебирал струны. Звуки гитары отражались от высоких стен и улетали куда-то под потолок, теряясь в полумраке.

— Как успехи? — спросила я, ставя рюкзак к роялю. Голос почему-то прозвучал слишком громко в этой тишине.

Питер поднял голову. В полутьме его глаза казались темными и глубокими.

— Нужно смотреть на текст, — ответил он серьезно. — На его идею, настроение. Только тогда можно придумывать аккомпанемент.

— Посмотришь? — я забралась на сцену, села рядом и протянула ему листок. Расстояние между нами было совсем небольшим, и я вдруг почувствовала запах дождя, смешанный с чем-то тёплым, maybe — деревом или старыми книгами.

Питер взял листок, приблизил к глазам. Я смотрела, как движутся его губы, беззвучно повторяя слова.

«Небесно-синие глаза
Растопят душу мне, когда
Наступят холода,
Наступят холода».

— Вероника, — сказал он, не отрываясь от текста.

Я напряглась. Сейчас скажет, что это глупо или слишком по-детски.

— Хотел бы я сказать, что это круто, — голос его звучал задумчиво.

Сердце ёкнуло.

— Но я говорю, — он вдруг повернулся ко мне, и в глазах блеснули смешинки, — что это восхитительно!

— Питер! — я выдохнула и стукнула его по плечу. — Не пугай так!

Он рассмеялся — впервые при мне так открыто, звонко. И эта улыбка с ямочками снова заставила моё сердце пропустить удар.

— Смотри, как тебе эта мелодия? — он тряхнул головой, откидывая упавшую на лоб прядь, и пальцы легко коснулись струн.

Полилась нежная, красивая мелодия. Она обволакивала, проникала под кожу, касалась чего-то глубоко внутри. Я закрыла глаза и слушала. Звуки плыли надо мной, и на несколько минут весь мир исчез — не было школы, не было Габи, не было Софи с её болью, не было директора с его страшным заданием.

Тот вечер был таким уютным. Только я и Питер, с которым мы знакомы всего несколько часов. И пустой огромный зал, где пахло сыростью и старой пылью. Но мне казалось, что я в самом лучшем месте на земле.

Вдруг динамик над дверью ожил, и резкий голос расколол тишину:

— Вероника Литс, 11Г класс, настоятельно прошу зайти ко мне в кабинет!

Сердце ухнуло вниз. Директор. Статьи у меня нет. Новостей — тоже. И мне придется стоять и врать ему в глаза, пока он будет намекать на маму и моё будущее.

— Питер, извини, — я вскочила, хватая рюкзак. — Мне нужно идти. Продолжим как-нибудь в другой раз?

— Я понимаю, — кивнул он, но в голосе послышалась грусть.

Я уже почти дошла до выхода, когда он окликнул:

— Вероника!

Я обернулась.

— Может... отрепетируем завтра в парке у озера? — голос его звучал неуверенно, будто он боялся отказа.

— Да, — ответила я тихо и выскользнула за дверь.

---

— Мистер Кромфорд? Вызывали?

— Вероника Литс, моя любимая ученица, проходи!

Я зашла в кабинет и опустилась на черный кожаный стул. Директор допивал вечерний чай — странная привычка, которая, кажется, была у него всегда. Чайник на столе, чашка с позолотой, заварной листик на блюдце — всё это выглядело нелепо в казенной обстановке кабинета.

— Как дела, Вероника? — он сделал глоток и поверх очков посмотрел на меня. — Есть новости?

— Пока всё тихо, — я сцепила пальцы на коленях.

— Разве ничего не происходит в подростковой жизни? — он поставил чашку и откинулся в кресле. — Я всегда думал, что это такая пора, когда приключения на каждом шагу.

— Нет, всё тихо.

Врать ему было физически трудно. Я смотрела в одну точку на стене и чувствовала, как предательство поднимается изнутри.

— Я понял, — голос его стал холоднее. — Но прошу не врать и не скрывать подробности, Вероника. Это может плохо отразиться на твоих взаимоотношениях с матерью.

Камень на шею. Удавка.

— Есть одна история... — выдохнула я.

— Рассказывай.

И я рассказала. Всё. Про Габи и Софи, про Роберта, про видео, про позор на весь класс. Каждое слово давалось с трудом, будто я вытаскивала из себя куски живой плоти. В тот момент мне было невыносимо стыдно. Я предавала Софи. Свою лучшую подругу, которая сейчас где-то плачет из-за этого же подлеца.

Но выхода не было. Иначе директор расскажет всем о моём поведении, карьера мамы пойдёт под откос, а нам нужны деньги. Колледж на носу, а мама тянет меня одна. Папы не стало, когда мне было четырнадцать. Онкология. Я до сих пор помню запах больничной палаты и её осунувшееся лицо, когда она сказала: «Папа больше не вернётся, Рони».

Я не могла подвести маму. Не могла.

---

Рассказав всё директору, я еле сдерживала слёзы. В горле стоял ком, который душил, не давая дышать. Вдруг у мистера Кромфорда зазвонил телефон. Он поднёс трубку к уху — и я сразу поняла: случилось что-то страшное. Лицо его изменилось, посерело, будто с него стёрли все краски.

— Вероника, — голос директора дрогнул. — Софи сбила машина. Водитель скрылся. Девушка в тяжёлом состоянии. В коме.

Мир рухнул.

— Что? — я вскочила, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Я с вами! Прошу!

— Нет, — он уже натягивал пальто. — Могут подумать плохое. Иди домой и жди известий.

Он поспешил к двери, но на пороге обернулся. Взгляд его был жёстким, стеклянным.

— Возьми себе на заметку эту ситуацию, Вероника. Возьми! — и вышел.

Я осталась одна в пустом кабинете. Телефон выпал из рук, и я без сил опустилась на пол. Софи. Моя Софи. Смешная, легкомысленная, иногда глупая, но такая родная. Единственная подруга.

Слёзы наконец хлынули, и я зажала рот рукой, чтобы не закричать.

---

Софи была в тяжёлом состоянии. Перелом левой плечевой кости и сильнейшее сотрясение, которое ввело её в кому. Врачи говорили: «Будем надеяться», но в их глазах я читала приговор.

Место происшествия изучали криминалисты. На асфальте осталась большая лужа крови — слишком большая, как показалось одному из экспертов. Открытый перелом не мог дать столько крови. Что-то здесь было не так. Кровь взяли на анализ.

Я пришла туда на следующее утро. Одна. Туман ещё не рассеялся, и асфальт блестел от сырости. Жёлтая лента всё ещё огораживала место трагедии. Я смотрела на тёмное пятно и не могла поверить, что это кровь моей подруги.

Утром пришли результаты. Две группы: первая положительная и третья положительная.

Первая — Софи. Я знала. А третья?

Это означало только одно: в тот вечер сбили не только Софи. Был кто-то ещё. Кто-то, кто стоял рядом. Или пытался её спасти. Или толкнул под колёса?

Вопросы возникали один за другим, как грибы после дождя. Кто был с ней? Почему он не вызвал помощь? Где он сейчас? Жив ли, если потерял столько крови?

А главное — почему молчат полицейские? Почему в новостях ни слова о втором пострадавшем?

Я смотрела на жёлтую ленту, на тёмное пятно на асфальте и чувствовала, как внутри закипает странное, незнакомое чувство. Это была не просто боль. Это была ярость. И желание найти того, кто это сделал.

Так началась моя новая статья. Не про спортсменов и отличников. Не про скучные школьные будни. А про настоящее расследование.

И я поклялась себе: я узнаю правду. Чего бы мне это ни стоило.