Семейное наследие

Комната была тиха. Анна чувствовала нарастающую дрожь в руках, пока держала в пальцах потрёпанный, заляпанный временем дневник. Кожа на обложке была поцарапана, а по краям страницы торчали, словно дневник слишком долго скрывался от посторонних глаз. На первом листе аккуратным, почти детским почерком было выведено:
«Эмили Коллинз. Мой дневник».
Анна замерла. Имя, которое давно звучало в её снах, всплывало в полузабытых образах, теперь смотрело на неё с бумаги.
Она раскрыла первую страницу.
Запись 1.
«Сегодня я снова пряталась в чердаке. Мне нравится смотреть, как Анна пишет свои странные истории. Она всегда сидит с карандашом и шепчет что-то сама себе. Но иногда её взгляд меня пугает. Он становится пустым... как будто она не видит меня. Я пыталась рассказать маме, но мама только говорит: "Она у нас особенная". Но что значит особенная? Иногда мне кажется, что Анна не понимает, кто я.»
Анна вздрогнула, проводя пальцами по неровным строчкам. Горло пересохло, но она перевернула страницу.
Запись 4.
«Сегодня было страшно. Анна взяла куклу и начала рвать ей голову, будто это была не игрушка. Я сказала, что это неправильно, но она вдруг рассмеялась. Потом подошла ко мне и спросила, как я думаю, кровь ли будет красной, если куклу порезать. Я побежала вниз, и папа меня обнял. Он сказал, что Анна не хотела меня пугать. Но я не уверена...»
У Анны закружилась голова. Перед глазами мелькали отрывки: руки, сжимающие чужую куклу, глаза, полные ужаса. Но она не могла вспомнить, это сон или реальность.
Запись 9.
«Сегодня всё случилось. Я слышала крики на чердаке. Я пошла туда и увидела Анну... но Анна была другой, не такой, какой я её знала. Её глаза были пустые. Я не могла закричать. Я просто лежа умирала. Потом появился папа. Он увидел всё. Он сделал шаг к нам, но запнулся, поскользнулся и упал с лестницы. Я слышала треск.»
Анна прижала дневник к груди. Слёзы жгли глаза, но вместе с ними накатывало чувство ужаса и невозможности отрицать написанное. Это не сон. Это было.
Анна закрыла дневник. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Её сердце стучало так громко, что казалось, его слышит весь дом.
В голове метались слова: убила, исчезла, вернулась.
Она подняла глаза и заметила своё отражение в старом зеркале. Искажённое, растянутое, с пустыми глазами.
— Это не я... — прошептала она. — Это не могло быть я...
Но в глубине души что-то шептало обратное.
Анна не сразу заметила, что между последними страницами торчал уголок бумаги, сложенной вчетверо. Она осторожно вытащила её — бумага пожелтела, хрупкая, но буквы на ней были всё ещё отчётливыми, будто написанными дрожащей рукой.
Она развернула листок.

Записка Эмили:
«Анна... если когда-нибудь ты найдёшь это, значит, ты вернулась.
Ты не должна была возвращаться.
Я знала, что однажды снова услышу твои шаги в этом доме. Даже если не сама — то в снах.
Ты была моей сестрой, но я всегда боялась тебя.
Ты не понимала, что делаешь. Твои руки делали страшное, а глаза оставались пустыми, как будто тебя не было рядом.
Я молилась, чтобы ты не вспомнила... потому что если вспомнишь, дом снова наполнится кровью.
Если ты читаешь это, Анна, значит, правда дошла до тебя.
Ты не писательница. Все твои истории — это лишь отражение того, что ты уже сделала.
Ты не сбежала от прошлого. Оно всегда было внутри тебя.
И если однажды ты снова потеряешь себя... я боюсь, что никто уже не спасётся.»

Анна уронила листок, он плавно опустился на пол. В груди не хватало воздуха, пальцы холодели.
Она шагнула назад, но наткнулась на зеркало, стоящее в углу комнаты. В отражении — она сама. Но глаза... были пустыми, точно так, как описала Эмили.
В ушах гулко отозвалось:
«Ты не писательница... ты убийца.»
Анна схватилась за голову, пытаясь прогнать наваждение, но перед глазами вспыхивали образы — детские глаза Эмили, руки, рвущие куклу, лестница, по которой падает отец...
И всё это было не сном.
Анна судорожно втянула воздух, сжав в руках дрожащий листок. Её сердце стучало так громко, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу.
Она подняла глаза на зеркало — отражение двигалось с едва заметным опозданием, словно не она управляла собственным телом. Взгляд пустых глаз с той стороны был чужим, бездушным, мёртвым.
И тут в тишине, такой плотной, что можно было услышать собственное дыхание, раздался звук. Едва различимый, но чёткий.
Смех.
Детский, лёгкий, будто издалека. Как звонкое эхо, доносящееся со второго этажа или из самого чердака.
Анна замерла. Кровь застыла в жилах. Она знала этот смех. Она слышала его в своих снах, в тех самых, что казались выдумкой.
— Эмили?.. — сорвалось с её губ шёпотом.
Смех повторился. Дольше, звонче, чуть насмешливее. Казалось, что кто-то нарочно играет с ней, водит по кругу, уводит разум туда, где кончается граница сна и начинается безумие.
Шаги — лёгкие, босые — пробежали по коридору за дверью. Анна бросилась к ней, распахнула... но в коридоре никого не было. Лишь колыхались занавески от сквозняка, словно кто-то только что прошёл мимо.
На полу под дверью лежал ещё один клочок бумаги. Маленький, вырванный из дневника. На нём торопливым детским почерком было нацарапано:
«Я рядом.»
Анна уронила бумажку.
Её тело дрожало, и в этот миг она поняла: от прошлого не сбежать. Оно живо. Оно дышит в стенах дома. И если Эмили смеётся где-то поблизости, значит, всё только начинается.