Под кожей - дрожь
С каждым часом ожидания дом будто сжимался вокруг меня.
Стенки словно становились уже, потолок — ниже. Воздух был натянутым, как струна. Мама ходила по коридору медленно, но я слышала каждое её движение. Отец не сказал за ужином ни слова — это было хуже, чем ругань. Он никогда не молчит просто так.
Меня не ругали. Не спрашивали. Но всё чувствовалось кожей.
Они что-то заподозрили.
В голове повторялась мысль: Ник сказал, что я могу не возвращаться...
Но он не просил.
Не звал.
Он просто дал выход, дал свободу.
А потом исчез.
Я не знала, почему это так больно. Мы едва знакомы. Несколько разговоров, одна ночь, одна тайна — и этого, казалось, хватило, чтобы я стала зависима от его молчания.
Я легла в кровать, не включая свет, уткнувшись в экран телефона. Вверх. Вниз. Лента. Профили. Подписчики. Те, с кем он дружит. Те, кто его знает.
И вдруг — аккаунт какой-то Аси. Я её видела мельком — кажется, она работала в том же автомагазине, что и он. На фото: свечи. Чёрно-белое изображение, два обгоревших фонаря и надпись:
„1 год. Всё так, будто вчера. Он был тогда один. И всегда остаётся один."
Я замерла.
В комментариях:
„Жаль родителей. Такие были молодые..."
„Он их не простил, да?"
„Тот мост..."
Мост.
У меня похолодели пальцы.
Я пролистала вниз, к самому первому посту, сделанному ровно год назад.
„Пожар. Машина. Мост. Больше нет вопросов."
📍Тег: Brückenstraße 17.
Мост, под которым мы сидели.
И тогда я поняла:
Он ушёл не потому, что забыл.
А потому что сегодня — его день боли.
Юбилей смерти его родителей.
А я... я лежала в кровати, надеялась, что он придёт. Словно это было свидание.
Мне стало стыдно.
Я не могла остаться.
⸻
Дверь скрипнула тихо. Я знала каждый её сантиметр, каждую плитку под ногами, где лучше не наступать.
Сапоги я не стала надевать. Только кеды. Тихие.
На плечи — куртку. Телефон в карман. Наличка — на всякий случай.
Мама открыла дверь в туалет — я затаилась за углом. Сердце било по рёбрам. Один шаг — и всё.
Но она не заметила. Я проскользнула в коридор, тихо, как ветер.
Рука на ручке парадной. Один вдох.
Щёлк.
Я вышла.
⸻
Улица была холодной, пахла пылью и сырым асфальтом. Луна висела слишком ярко — как фонарь, под которым невозможно спрятаться.
Я шла быстро. Сначала вдоль забора, потом — через переулок, перескочив через лужу.
Потом — на автобус. Последний рейс. Водитель посмотрел с подозрением. Я соврала, что возвращаюсь от подруги. Он кивнул. Села у окна.
Каждая остановка казалась вечностью.
На Brückenstraße пришлось идти пешком. Там не ходили автобусы — дорога под мост была заброшенной, усеянной бутылками, мусором, обрывками жизни.
Я шла. Иногда спотыкалась. Один раз каблук скользнул по мокрому камню, и я чуть не упала.
Сумка била по бедру. Сердце — по горлу.
Потом — мост.
Та самая железная арка.
Граффити на бетонных опорах.
Следы от шин.
И то самое место, где мы сидели в ту ночь — его куртка тогда закрывала мне плечи.
Здесь он впервые сказал, что я могу быть кем угодно — если решусь.
Сейчас — никого.
Я подошла ближе. Встала под арку. Прислонилась к колонне.
Только капли воды с верха мостовой падали, как отсчёт времени.
Тук. Тук. Тук.
И вдруг — голос.
Сзади.
— Я думал, ты не придёшь.
Я обернулась.
Ник стоял в темноте. В руках — цветы.
Но не живые.
Сухие. Пепельные. Словно пережившие пожар.
Он стоял у бетонной колонны, почти сливаясь с тенью. Увидев меня, он не пошевелился, только немного опустил голову, будто не был уверен, что имеет право смотреть мне в глаза.
— Я думал, ты не придёшь, — повторил он тихо.
— А я думала, ты... пропал, — выдавила я. Голос звучал сдавленно, чуждо. — Я полдня смотрела в пустой экран. Потом увидела пост. Цветы. Свечи.
Он кивнул. Легко, почти невесомо.
Потом сел на бетонный выступ и положил перед собой те самые сухие цветы.
Не кладбищенские, нет. Это были те, что продают на обочинах дороги — сломанные, перекрученные, пыльные. Но с каким-то непонятным, вымученным уважением.
— Я не люблю этот день, — сказал он после паузы. — Поэтому каждый год прячусь. Даже от себя. Особенно от себя.
Я села рядом. Сначала в метре, потом ближе. Под нами — хруст мусора и гравия.
В воздухе — сырость и бензин.
— Что случилось? — спросила я, не глядя на него.
— Они не должны были ехать тогда. Мы поругались. Я... — он замолчал, сжал руки в кулаки. — Я наговорил им много. Очень.
Потом ушёл.
А они сели в машину — будто за мной.
И врезались в опору моста на другом конце города.
Я ничего не сказала.
Он продолжил:
— Люди решили, что это был несчастный случай. Но я... Я всё время думаю, что они просто поехали искать меня. Или отвезти обратно в клинику. Они вечно хотели «починить» меня. Сделать правильным.
И не успели.
Пожар в двигателе. Дым.
Потом — чёрный ящик в голове.
Он резко вдохнул, будто только что проглотил осколок.
— Я не хочу, чтобы ты думала, будто я не пришёл, потому что играю. Я не играю. Я просто... Я не умею быть с кем-то, когда сам не могу с собой.
Я смотрела на него. Не было слёз, жалости, сочувствия. Только... пустота.
Но не мёртвая. Живая. Настоящая. Та, в которой есть место правде.
— Зачем ты пришла? — спросил он вдруг. — Тебя же, наверное, уже ищут.
— Наверное, — сказала я, уставившись в темноту под мостом. — Но мне стало хуже от того, что я не знала, почему тебя нет, чем от мысли, что меня накажут.
Он медленно кивнул.
— Ну и что теперь?
Я посмотрела на него. Его лицо было не таким, как в первые дни — спокойным и свободным. Сейчас в нём было что-то тяжёлое. Взрослое. Отчаянное.
Как будто он жил под водой. И лишь изредка выныривал на воздух.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Но я не хочу, чтобы это был конец. Хотя, может, ты хочешь.
Он усмехнулся — как-то криво, без веселья.
— Я вообще ничего не хочу. Но ты...
— он замолчал.
Потом добавил:
— Ты, кажется, умеешь дышать в этом мраке лучше, чем я.
Мы сидели ещё долго.
Молча.
Ничего не решая.
Я не знала, что будет утром.
Как вернусь домой.
Как объясню, где была.
Что скажу, если вдруг кто-то всё уже понял.
Но в этот момент под мостом, среди мусора, ржавчины и дождевых капель, я чувствовала себя честной.
Впервые за долгое время.