Тонкая трещина
На кухне уже пахло кофе. Отец читал новости на планшете. Мама резала яблоки — точно, равномерно, как всегда. В нашем доме даже еда должна была быть безукоризненной.
Я вошла в кухню и села за стол.
Они подняли глаза.
— Хорошо выглядишь, — заметила мама, не отрываясь от яблок.
— Спасибо, — ответила я. Голос был спокойным. Даже слишком.
Отец прервал чтение.
— Учёба сегодня по расписанию? Ты ведь должна к восьми?
— Да. — Первое враньё. На самом деле у нас сегодня был «Projekttag», и занятия начинались с девяти. Но в восемь я собиралась быть у винилового магазина.
Он кивнул. Поверил.
Всё прошло.
Но внутри что-то треснуло. Незаметно. Как паутинка на стекле — еле уловимая, но она уже есть.
— Кстати, — продолжил отец. — Тот мальчик. Который вчера задавал вопросы. Кто он?
Мама напряглась. Лезвие ножа заскользило быстрее.
Я сделала вид, что задумалась.
— Не знаю. Наверное, кто-то из младших. Не помню его.
Второе враньё. Холодное. Умелое.
Отец смотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Но ничего не сказал.
Когда я поднялась в комнату, руки дрожали.
Я солгала. Я. Девочка, которая всегда была "надёжной". Которую ставили в пример другим. А теперь я врала. И мне не было стыдно. Только страшно — что эта трещина затянет глубже, чем я ожидала.
Я переоделась — не в форму, а в чёрные джинсы и свободную рубашку. Сверху накинула куртку. В рюкзак положила тетрадь со стихами. Не учебники — слова, которые я писала тайком, ночами.
У зеркала остановилась.
Посмотрела себе в глаза.
Спросила тихо, как будто у кого-то чужого:
— Ты правда собираешься это делать?
И голос внутри — тихий, но решительный — ответил:
Да.
Я спустилась вниз, как всегда — чётко, тихо, на полшага медленнее, чем хотелось бы. Чтобы не спешить. Не выдать. Не сбиться.
У ворот уже стояла машина.
Чёрная, лакированная, с тонированными окнами.
Водитель, Юрген, старше моего отца, всегда в шляпе и всегда молчал. Его молчание было почти религиозным. Он открывал заднюю дверь прежде, чем я доходила до машины.
— Доброе утро, фройлайн, — сказал он, кивнув.
— Доброе, Юрген, — ответила я. Ровно. Почти по сценарию.
Я села на заднее сиденье. Мягкая кожа кресел скрипнула. На мгновение мне показалось, что даже она осуждает меня.
Я — в наряде, которого никто не видел. Без тетрадей, без папки с расписанием. Только я и огонь внутри.
Юрген завёл мотор. Мы тронулись. Внутри машины было тихо. Слишком тихо. Только ровный звук двигателя и мои мысли — громкие, сбивчивые, как шаги в панике.
Через двадцать минут я должна быть в другом мире. Где он. Где я — не роль, а человек.
Я смотрела в окно, как будто в последний раз: дома с заборами, одинаковые вывески, скучные фасады, женщины с прическами «как надо» и мужчины в пальто с одинаковыми взглядами. Всё это я знала наизусть.
И всё это казалось — не моим.
— Сегодня пробки, — сказал Юрген, не поворачивая головы. — Хотите, я высажу вас у бокового входа?
Я обернулась.
Вот он — шанс.
— Было бы хорошо. Спасибо.
Юрген свернул на боковую улочку, остановился у боковой калитки к лицейскому корпусу.
Я сняла ремень, взяла рюкзак.
— Я вас подожду в 15:30, как обычно?
— Да. Спасибо.
Я вышла. И сразу же свернула не в сторону лицея, а в сторону станции.
Шаг — ещё один — ещё.
Мои ноги двигались быстро, как будто боялись, что я передумаю.
За спиной — школа, забор, надзирательный взгляд директора из окна.
Впереди — магазин с треснутой вывеской, запах кофе из соседнего ларька и утренний город, который не знал, кем я должна быть.
А значит, я могла быть кем угодно.
Через десять минут я подошла к перекрёстку. Вдалеке виднелся магазин винила — старый, со сколотым стеклом и ободранным граффити сбоку: "the kids aren't alright".
Я встала. Сердце стучало в висках.
На секунду захотелось вернуться. Просто взять и повернуть назад.
Но тут я увидела его.
Он стоял, облокотившись на стену, руки в карманах, с наушниками на шее. Он не проверял телефон. Не суетился. Просто ждал.
Как будто знал, что я приду.
Как будто никогда не сомневался.
Я подошла.
— Ты опоздала, — сказал он, не улыбаясь.
— Ты рано, — ответила я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Ты не такая, как вчера.
— Я всегда такая. Просто никто не должен знать.
И мы пошли — в сторону города, свободы и чего-то, что уже невозможно было остановить.