Фарфоровая

Ночью наш дом становился похож на музей после закрытия: всё замирало, затаив дыхание. Свет из окон нельзя было оставлять включённым — отец говорил, что «порядочные люди ночью спят». Мама вставала рано, и даже её шаги по полу были будто заранее отрепетированы.

Я сидела в комнате, за столом, над разлинованной тетрадью с подчёркнутыми цитатами Кафки и Фроста, под слабо шипящей лампой настольника.
На мне был строгий серый халат, волосы заплетены. С виду — отличница, гордость семьи. Внутри — чёрный ветер, спрятанный под кожей.

Я не писала. Я просто сидела. Дышала. Пыталась вспомнить, как он смотрел на меня вчера. Прямо. Без фальши. Как будто видел то, что даже я не всегда осмеливалась смотреть в себе.

Я бы решила, что это просто момент — случайный, странный, выдох — если бы не звук.

Тихий, резкий, хрустящий — как будто кто-то оступился по мокрой черепице.

Моё сердце сжалось. Я подошла к окну. Ночь была тёмная, но не чёрная — небо, затянутое плотными облаками, отражало жёлтые огни с улицы. И там, на козырьке балкона, кто-то двигался.

Он.
Парень с приёма. Только теперь — не в пиджаке, а в тёмной толстовке, с капюшоном, из которого выбивалась прядь чёрных волос. Один ботинок оставался на крыше, другой уже на перилах. Он медленно, как в кино, подтянулся и залез в моё окно.

Я не закричала.
Я должна была.
Но не закричала.

Он тяжело дышал, будто только что пробежал марафон. Когда наши глаза встретились, я не узнала в себе свой собственный голос:

— Ты с ума сошёл?

— Немного, — выдохнул он. — Ты ведь тоже.

Он встал. Прямо в моей комнате. Совершенно неуместный. Идеально неотсюда. Как капля краски в чашке с молоком. Его глаза бегло изучили книги на столе, фотографии на стене, плакат с цитатой, прикрытый тетрадью. Он был спокоен. Слишком спокоен.

— Ты меня преследуешь? — прошептала я, снова подходя ближе.
— Скажи честно: тебе хочется, чтобы я ушёл? — спросил он, прямо, как накануне.

Я замерла.

Молчание повисло, острое, как струна.

— Мои родители думают, что я должна стать юристом, выйти замуж за идеального мужчину, родить трёх детей и уметь подавать салат с закрытым ртом, — проговорила я, почти не веря, что вслух. — Ты хочешь спросить, верю ли я в это?

Он кивнул.
— Я хочу знать, кто ты, если забыть всё, что они о тебе придумали.

Я подошла ближе. Сердце стучало, как будто хотело вырваться наружу.

— Тогда слушай. Я пишу стихи, которые не показываю никому. Я мечтаю ездить на байке по побережью. Я боюсь темноты, но каждую ночь не включаю свет, чтобы хотя бы что-то во мне оставалось непонятным даже мне. И ещё... — Я запнулась. — Я не уверена, что вообще умею быть собой. Я слишком долго играю роль.

Он смотрел так, будто видел всё, что я не говорила.

— Я — Ник, — сказал он. — Не вру, не прошу прощения, и не умею быть «нормальным». Мне сказали, ты из фарфора. Я не поверил. Ты — из пламени.

Я рассмеялась. По-настоящему. Впервые за долгое время.
И вдруг шагнула назад.

— Тебе нельзя тут быть. Если отец узнает...

Он подошёл ближе.
— А ты хочешь, чтобы я ушёл?

Я ничего не ответила. Только отступила и слегка приоткрыла окно. Прохладный воздух ударил в лицо.

Он понял. Поднял руку, будто на прощание, и уже полез обратно, когда я неожиданно прошептала:

— Завтра. В семь. За магазином с винилом. Там, где трещит асфальт.

Он обернулся. Улыбнулся. Не торжествующе — скорее, с уважением.

— У тебя красивый голос, когда ты не врёшь.

И исчез.

Я стояла ещё долго, с закрытым окном и открытыми глазами. Внутри всё дрожало — не от страха, а от того, что впервые кто-то увидел меня не как дочь, не как «пример», не как «проект» — а как живую.
Когда я проснулась, в комнате всё было на месте — книги, халат, светлый ковер, идеально сложенная форма на стуле. Всё выглядело так, как будто он никогда не приходил. Как будто ночь была сном.

Но что-то было иначе.